Позволь чуду случиться (СИ)

Но чудо проигнорировало мои мольбы.
— Экси! Это вы! Вы спасли его! — с дружным криком одинаковые девочки метнулись ко мне и обхватили за талию. Крепко обхватили, любое движение вперёд стало невозможным.
Я скрипнула зубами.
— Вы ошиблись, — забормотала я, безуспешно пытаясь разомкнуть сдвоенные объятия. Ещё я изо всех сил поддерживала видимость того, что я тут случайно и вообще не понимаю, о чём идёт речь.
Но злой человек в светло-жёлтой одежде улыбнулся ободряюще:
— Не стесняйся, что ты! — и, обернувшись к полноватой паре, добил: — Это так самая экси Зоэ, — во ведь! И имя моё знает! — благодаря её усилиям ваш сын остался жив. Спасатели очень лестно отзывались о её героизме. Это замечательно, когда чувства двух любящих сердец так велики!
Боже! Где я и где мои вещи!
Идея сигануть в окно уже не казалась такой плохой — боль от нескольких переломов ничто в сравнении со стыдом, который чувствует самозванка. Я осторожно перевела взгляд на, очевидно, родителей Клайвера.
Ежесекундно бледнея, краснея, покрываясь то ледяным потом, то краской стыда за враньё и большое количество свидетелей этой сцены, я выдавила:
— Уважаемые бру! Это ошибка. Клайвер не мой жени…
Кругловатая женщина с глазами бассет-хаунда прервала мои оправдания, порывисто шагнув ко мне. Я не то что пикнуть, даже отшатнуться не успела — девочки всё ещё крепко фиксировали меня.
— Спасибо! — прорыдала женщина на моём плече. Теперь даже попытка пошевелиться стала невозможной, что уж говорить про напрасный труд вырваться. — Ты спасла моего сына! Какое счастье!
Я сцепила зубы, чтобы не заорать. Или не разреветься.
И взгляд задержался на мужчине, что вёл женщину-бассета под руку, а теперь смотрел растроганно на группу захвата и захваченную жертву, то есть на меня.
Я, честно, была очень рада за семейство Орбэ. Правда. Они так любят своего старшего сына, да просто завидно! Только завидовать мне кое-что мешало. И было это желание провалиться от стыда куда-нибудь поглубже.
— Бру стало лучше! — сделал контрольный выстрел мне в затылок дежурный медик. — Экси просто подержала его за руку, и ему стало лучше!
Заплаканные глаза грустного пёсика поднялись к моему лицу.
— Правда? — дрожащим голосом переспросила мадам Орбэ. — Ему стало лучше?
— Нет! — ответила я с чувством.
— Да! — уничтожил меня дежурный светло-жёлтый «халат».
И всё семейство дружно ринулось в узенькую загородку к постели якобы поправляющегося Клайвера. Девочки держали меня с двух сторон, а мама Орбэ — за руку. И так меня затащили в мигом ставший тесным закуток.
Женщина обратила, наконец, свой грустный взгляд на сына, и тут же вернулась к всхлипываниям.
— Сыночек! Мой родненький! Домой тебе надо!
— экси! Но вы же видите, ему лучше, — обратился к ней дежурный цеплячье-халатник с самыми дружескими намерениями. — Нельзя его транспортировать, это может создать угрозу…
— Дома и стены помогают! — рыдавшая мгновенье назад женщина строго глянула на медбрата — или врача? — и весомо закончила: — Помогают, не спорьте! Это же родовой замок Орбэ, магам из рода Орбэ всегда родной дом поможет. Родовая ма-ги-я!
— Я — против, — категорически упёрся дежурный, но тут же ловко перевёл стрелки. — Но решать не мне, я лишь ухаживаю за потерпевшим (вот как тут больных называют!). Завтра утром будет осмотр, там и решат, можно ли его перемещать.
Администратор, деликатно стоявший в сторонке, улыбнулся и ушёл. Я только сглотнула — сдал и бросил меня!
— Мама, мама! Мы заберём Клавви домой?! — с восторгом запищали обе девчонки, синхронно давая мне свободу. Непроизвольно, конечно, просто бросились обнимать мать и… Клавви. Тихий вздох облегчения — ура, свобода! И я слабо улыбнулась: Клавви. Вот этот высокий, умопомрачительно красивый мужчина — Клавви? Как мило!
Так, умиление умилением, а сейчас надо пользоваться возможностью… И я тихо-тихо, бочком, аккуратненько стала отступать. По коридору, к выходу. Сбегу, а там поди найди фальшивую невесту.
— А кто это тут у нас? — тихий, зловещий голос раздался над самым ухом. И я дёрнулась, обернулась. Надо мной склонился высокий молодой человек с кривой ухмылкой и очень, ну просто до мурашек недобрым взглядом.
 
Ё-карный бабай!
Точно не местный эскулап — вон, бледно-жёлтого в нём — только отражение моей бледной моськи в зрачках.
— Я… экси-стю, — нашлась я, впрочем, не забывая тактически отступать.
— А, вот как! — издевательски приподнял брови неопознанный посетитель. — А он тебе кто?
И кивок белобрысой головы в сторону Клайвера, над которым щебетали три женских особи и одна — молчащая мужская.
Я, вот честно, не знала, что ответить. Неуверенно пожала плечами, хлопнула глазами и брякнула:
— Он? Глава столичной сети «Врата-транспорт».
И ведь не соврала. Он мне начальник, самый-самый главный. Почти. А потом в моей голове чуть прояснилось, и уже я подозрительно прищурилась:
— А ты кто такой? По какому праву вопросы тут задаёшь?
— Я эк Юрассо, Люка Юрассо, брат, — тихо, проникновенно ответил этот… блондин, приближая своё лицо к моему недопустимо близко. Щетина, красные сосуды в холодных глазах, запёкшиеся губы. Нездоров или неухожен? Но однозначно — опасен.
— Б… рат? — не поняла я. — Чей б… брат?
И отодвинулась. Немножко совсем — жалко было терять тактическое преимущество в почти осуществлённом побеге. А ещё я надеялась сдержать улыбку. Это «Юрассо» напомнило анекдот про Юру, мастера педикюра. Вечно мне приходит в голову всякая чепуха. И главное — не вовремя.
— Клайвера, — выдохнул этот… брат мне прямо в лицо.
Я оглянулась на родственников самого красивого брюнета в этом мире, и снова — на недобрую улыбку нависшего надо мной. Да что ж такое? Смеяться уже не хотелось. От такого нарушения личных границ хотелось дать в глаз. Ну или сбежать.
Но у меня ещё хватило наглости, а может, злости высказать то, что вертелось на языке:
— Ну-ну, брат… — протянула, недоверчиво рассматривая его лицо. — А фамилии разные. Да и непохожи вы.
Я просто озвучила то, что было понятно и без слов! Но… Я осознала, прочувствовала спинным мозгом, что прыгнуть из окна было вовсе не плохой идеей, отличной даже. Потому что ядовитая усмешка этого недо-брата стала просто зверской.
— А ты умная, н-невеста.
Последнее он прямо-таки выплюнул, и я решила поставить точку в разговоре. Вернее, многоточие. Длинное такое, предлинное, из большого количества точек.
— Тебя мама зовёт, — сказала я и махнула рукой в сторону воркующей семейки, а когда светлые холодные глаза метнулись к катофалко-кровати, сбежала. Ловко скользнула под руку мастеру педикюра и бегом припустила по коридору, расставляя частыми шагами много-много точек.
Такое вот многоточие.
Дежурные желтохалатники провожали меня удивлёнными, кое-где и возмущёнными взглядами. И только последнему я сказала, не выдержав пристального внимания:
— На службу вызывают. Извините.
* * *
Я шла и расстраивалась.
Новая мантия тяжело вспархивала от каждого движения ног, закрывала вид на мощёную улицу ровно на один шаг. Я смотрела на порхание мантии — его заберут завтра утром из госпиталя. Ещё бы, такая мамочка, что ух! Отстоит, выцарапает, вырвет и домой привезёт своего Клавви. Туда, где и стены помогают.
Заберут его в родовой замок, и я больше не смогу подержать его за руку, полюбоваться его профилем.
Шаг, шаг, ещё шаг.
Классная у меня мантия. Новая. Чёрная. Ткань тёплая, тяжёлая. Сапожки по грязноватому тротуару тихонько чавкают, хорошо, что целые и тоже новые.
И вот иду я и завидую.
Он лежит в госпитале, без чувств и даже не знает, как его любят. И это не о моей любви сейчас речь.
Что моя любовь? Так, ерунда. Вымысел. А вот семья… Семья его любит.
И мама, что квохтала над ним, взрослым мужчиной двухметрового роста, и папа, что стоял у изголовья и жестоко мял пальцы от волнения. И сестрички-двойняшки тормошили и болтали с ним, бессознательным, так, словно он им отвечает, и называли его смешным детским именем «Клавви». И наверное, этот странный брат, что так смотрел на меня, будто хотел расстрелять из пулемёта, а потом ещё раз убить, уже другим, каким-нибудь более жестоким способом.