Профессиональный оборотень. Каникулы оборотней. Хроники оборотней

Кот делано возмущался:
– Где моя пешка?
– Это ты у меня спрашиваешь? – нарочито удивленно восклицала я с видом оскорбленной невинности. – Кто хозяин твоим пешкам? Ты или я? Я твоих не пасу, а своих пересчитываю: мало ли что можно ожидать от партнера, пусть даже такого честнейшего кота, как ты.
Пусик, ворча, вынужден был продолжать игру. Но когда к концу партии я получала шах, а потом и мат, наступало время коту торжествовать, а мне – кусать губы и молча выслушивать колкости от своего «добрейшего» товарища о среднем коэффициенте женского интеллекта, женской логике и т. д.
  
Вечером накануне отбытия на Чукотку для выполнения новой операции наш маленький отряд провел совещание в библиотеке. Перед нами лежали распечатки материалов, касающихся очередного дела; как я упоминала, это был ангъяк – мертвый младенец-убийца.
Кот традиционно изложил обстоятельства дела. Глядя на нас с Алексом поверх очков (исключительно для солидности, так профессор смотрит на студентов), он начал речь:
– Данное существо, в которое превращается после смерти младенец, среди эскимосов на Чукотке зовется ангъяком. Однако оно встречается и в Скандинавии – там его называют «утбурд», и ничем, кроме имени, от ангъяка он не отличается. В «Большой энциклопедии духов» вкратце о нем говорится так: «Ангъяки – это духи младенцев, которых родители, предварительно дав им имя, оставили умирать, потому что не могли прокормить, или кого бросили незамужние матери». Ангъяк довольно долго копит силы, а затем начинает нападать на одиноких путников, кроме того, мстит тем, кто оставил его умирать. Иногда будущая жертва непосредственно перед нападением получает предупреждение – слышит крик ангъяка или видит белую сову. Но даже в этом случае шансов на спасение у потенциальной жертвы маловато, потому что ангъяк очень быстр и силен. Поначалу рост у него как у двух-трехлетнего ребенка, но он может вырасти и с маленькую ярангу. Эскимосы их давно не видели, но несколько месяцев назад один появился.
– А чукотские шаманы что, ничего не могут с ним поделать? Ради чего их местные жители содержат, шаманов этих? – сердито высказалась я.
Не очень-то меня грело тащиться на Крайний Север. При одной мысли о столь радостной перспективе заранее пробивал озноб.
– Неужели холодно? – удивился Алекс. – Батареи вроде горячие.
Я смерила его взглядом очковой змеи.
– А что, в другое место нельзя? Скажем, куда-нибудь на Канары… Там, случаем, не завелись крабы-людоеды? – обратилась я к коту.
Тот хмыкнул и постучал себя по лбу.
– Ха, милочка, такие тепленькие местечки сразу разбирают. Или это от удачи зависит, я не знаю. Нам обычно достаются дела со вторых рук, с которыми до нас никто не смог справиться, дела, проваленные другими спецотрядами.
– Ого, значит, вы лучшие из лучших?! Приятно было услышать. Глядя на вас, не скажешь, я бы сама вряд ли сообразила без подсказки, даже если бы всю жизнь с вами проработала. Ах, ах, ах, ну кто бы мог подумать! – нарочито восторженным тоном пропела я.
Лица моих товарищей приняли самые убийственные выражения, но остановиться было уже не в моих силах. Огромным усилием воли я постаралась переключиться на другую тему:
– Слушай, агент Ноль Тринадцать, у тебя восхитительное прозвище. Но звучит как-то официально или, еще хуже, как порядковый номер. Мне почему-то хочется верить, что у тебя есть другое, настоящее имя!
Алекс вздохнул – дескать, сейчас начнется – и настороженно покосился на кота, а тот уже задрал хвост трубой, надувшись от важности.
– Да у меня много настоящих имен: Непобедимый Воитель, Уничтожитель Монстров, Сумеречный Ужас, Стальной Коготь, Железный Нерв, Очень Мудрый Язык и еще многие другие. Так меня называли освобожденные мной от тяжелого гнета нечисти люди, испытывая глубокую благодарность и благоговение, – скромно признал кот.
Теперь я понимала, почему Алекс предпочитал звать его агент 013.
– Ты можешь выбрать среди этих замечательных имен любое и звать меня, как тебе заблагорассудится.
– Да ну! Правда? – удивилась я.
Серый хвастун насторожился, заметив хитрый блеск в моих глазах, но было уже поздно.
– Тогда я буду звать тебя «уси-пуси толстун»!
С этими словами, умильно улыбаясь, я протянула к нему руку, как будто собираясь почесать за ухом.
Кот испуганно шарахнулся и скатился со стула, но, быстро оправившись, принял вид оскорбленного достоинства. Я торжествовала, командор укоризненно смотрел на меня. Под его взглядом я потерялась и даже неожиданно почувствовала нечто похожее на укор совести – редкий человек может иметь на меня такое влияние.
– Значит, трогаемся в путь немедленно, – ровно сказал Алекс.
Я безропотно кивнула, а профессор одарил меня мстительным взглядом.
Зря это он, на задание надо идти только в случае полного взаимопонимания между членами одной команды. Я-то их обоих принимаю такими как есть, чего ж на меня губы дуть? Ладно, у профессора душа отходчивая, долго злиться он не умеет.
Тем более что уже часа через четыре мы шли по северной пустыне, метель мела в лицо, и деваться было некуда…
 
Глава 3
 
– Кто это шипит все время? – стуча зубами от холода, спросила я, глядя на командора.
Кот все еще меня игнорировал. Как только мы оказались среди снегов, он сразу же предусмотрительно залез Алексу на плечо. Утопать в снегу ему как-то не улыбалось.
– Это замерзает пар изо рта, – буркнул Алекс, поражаясь моей тупости, и ускорил шаг.
Мы шли по льдистому берегу, наверное, самого северного из всех морей, судя по жуткому пронизывающему ветру и дикому холоду. Вдали виднелись ледяные скалы, небо было тусклым, солнце маленьким и бледно-зеленым. Мы попали в край ледяного безмолвия в зимний период.
«Увезу тебя я в тундру-у…». Ага, как же! Теперь я понимаю: это песня маньяка, который понавыдумывал всяческие способы мучительной смерти для наивной девушки, которую он решил извести, – нормальный человек не стал бы такое петь для любимой.
Ветер, казалось, пробирался даже под теплый, толстенный комбинезон-керкер из меха. Сверху, как и положено чукотским женщинам (по мнению специалистов на Базе), я надела рубаху из грубой ткани (выбрав голубую – мой любимый цвет, потому что идет к черным волосам). Предназначение у рубахи было простое – защищать мех от дождя и снега. Благодаря нерпичьим штанам и меховым сапожкам я вскоре более-менее освоилась с местным климатом.
У Алекса одежда была из того же материала, но другого покроя, естественно, и то, что сверху, называлось кухлянкой. Пусика тоже нарядили. На Севере, похоже, с котами было туговато, потому что не привыкшие к холодам мохнатые существа ни в какую не желали ехать на Чукотку. Они громким мяуканьем демонстрировали свой протест, как только какой-нибудь полярник перед отъездом из дома на Север вдруг начинал испытывать сильную привязанность к своему домашнему питомцу, желая непременно взять его с собой. Правда, один случай я вспомнила, когда полярники действительно держали у себя кота. Однажды ночью он остался на улице в жуткий мороз всего на два часа, но этого было достаточно, чтобы у него отмерзли и отвалились уши и хвост.
Эту историю я не преминула рассказать перед отъездом нашему профессору, когда он начал протестовать против песцовой шубки, ворча, что его мех не хуже. Близко приняв к сердцу судьбу собрата, кот заволновался и попросил в дополнение к шубке еще и меховой комбинезон с капюшоном. Его пришлось шить специально, что часа на два отсрочило наш отъезд.
Мы шли около получаса, когда наконец увидели вдалеке одинокую ярангу.
  
– Там и живет престарелая мать семейства, знаменитая Ухтыкак со своими многочисленными родичами. Она знает о нашем приходе, примет и накормит нас, у нее мы остановимся и будем жить, – уточнил толстун.
– А как она узнала о нас? – удивилась я.
– Ухтыкак – местная шаманка, периодически общается с духами и держит постоянную связь с нашей Базой. Мы с Алексом тут были года два назад, по делам, – лаконично ответил кот и отвернулся.