"Фантастика 2024-94". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)
Радиостанцию и радиста, обслуживающего НП, я взял в моторизованном батальоне капитана Рекунова. Радиостанция РБМ была слабенькая, мощностью всего три ватта и радиусом действия в десять-пятнадцать километров. Тогда я думал, что это будет резервная рация, а основной – бригадная АК, которая гораздо мощнее, и радист, работающий на ней, опытный парень, хорошо мне знакомый. Но вот как вышло – обидно, ужасно жаль Алексеича, но надо воевать дальше; стиснув зубы, держаться, не дав отчаянью захватить мозг. Тогда совсем будет худо – по одному фашисту-то мы здесь задушим, а остальные поставят мою Родину на колени.
Наконец младший сержант установил связь с лейтенантом Костиным. Слышимость была паршивая, и я стал орать в микрофон:
– Лейтенант, немедленно выдвигай «ханомаги» к хутору за высотой 212. Десант перед этим снять, оставить в бронеотсеках только минометы с расчетами. Задача – минометным огнем не дать пехоте противника приблизиться к вкопанным танкам. В движении огонь ни в коем случае не вести. От авиации противника отбиваться пулеметным огнем, но ни в коем случае не прекращать кидать мины. На НП пришли корректировщика.
Вдруг я вспомнил про поляков, которых мы посадили в амбар. Негоже было губить в общем-то ничего плохого нам не сделавших мирных людей, и я прокричал в микрофон:
– Лейтенант, и еще – пошли человека с моим приказом на сам хутор. Там, в амбаре, вместе с пленными находятся поляки – пускай охрана их освободит и не препятствует, чтобы они взяли лошадей, телегу и уматывали с хутора. Понятны распоряжения?
Дождавшись утвердительного ответа, я отошел к стереотрубе, а радист приступил к попыткам связаться с вкопанными танками. По опыту соединения с Костиным мне уже было понятно, что процесс этот не быстрый, а глянуть, как идет бой, необходимо.
А там было все очень плохо: немцы уже заняли предмостные укрепления и штурмовали основную линию обороны. Бой шел ожесточенный и страшный. Я сам видел, как прямо к немецкому танку, елозившему на артиллерийской позиции, выскочил красноармеец со связкой гранат. Сраженный очередью пехотинца, он упал на колени, а потом, неизвестно откуда взяв силы, на четвереньках дополз до танка и бросился под него. Немцы так давили, что стало ясно – полк они скоро сомнут, не помогут никакие геройства и жертвенность наших солдат. Опыт и профессионализм побеждал горячее стремление отстоять свою землю. С каким ожесточением мои ребята ни дрались, потери немцев говорили сами за себя – за все это время они потеряли максимум пятнадцать танков, да и тел их пехотинцев и саперов лежало вокруг не так уж много, и то в основном на бывшем минном поле, у штабной батареи. По-видимому, в штабной батарее и приданной ей стрелковой роте погибли все, а подбитых немецких танков на ее позициях осталось всего пять единиц. Если учитывать результаты, которых добились КВ перед своей гибелью, мы (закопанные в землю по самое не могу) обменяли жизни трехсот пятидесяти бойцов и трех тяжелых танков на двести вражеских солдат и шесть легких танков. Вот такая грустная арифметика.
Обороняющаяся сторона несла большие потери, чем атаковавшие ее с марша опытные немецкие солдаты.
Оставалось только одно – вбросить на чашу весов свой последний козырь. «И быстрее, быстрее, Юрка», – завопил внутренний голос моего близкого к полному отчаянью существа. Я, сорвавшись с места, бросился к ходу сообщения, который вел прямо в окоп корректировщиков гаубичных артполков. Ворвавшись туда, я с ходу заорал:
– Связь с полками, быстро!
Затем, уже более спокойным голосом, приказал:
– Шестисотому артполку: огонь по скоплениям немцев у предмостных укреплений узла обороны; пятьсот девяностый работает по схеме Д – ведет контрбатарейный и отсечной огонь. Выполнять приказ!
Обращаясь к капитану, представляющему 590-й артполк, я продолжил:
– Нужно кровь из носу, пока нет фашистской авиации, достать немецкие самоходные гаубицы.
Понял, капитан? Непременно! А то они у нас всю кровь выпьют! Ты засек, откуда эти САУ ведут огонь?
– Так точно, выкладки сделаны, можно по ним работать!
– Тогда действуй! Давай, родной, давай быстрее!
Дождавшись залпов наших гаубиц, я направился обратно на НП: у артиллеристов отслеживать перипетии боя было совершенно невозможно – стереотрубы были заняты корректировщиками, а из бинокля неудобно – слишком глубокий окоп.
Ворвавшись на НП, я остолбенел – и тут стереотруба была занята… Прильнув к окуляру, у нее стоял Фролов. Ярость на этого негодяя, занявшего мое командирское место, мгновенно сменилась радостью – замполит жив, пускай и выглядит несколько помятым. А глянув в сторону радиста, продолжающего напрасные попытки соединиться с радиостанцией какого-нибудь КВ, я и вовсе обалдел: рядом с младшим сержантом стоял Сергей – радист из моей бывшей бригады. Рядом с ним, на заботливо постеленной плащ-палатке располагалась уже готовая к работе радиостанция АК.
Сразу отрывать Фролова от стереотрубы я не стал, в первую очередь обратился к бригадному радисту:
– Сержант, теперь ты попробуй по своей рации соединиться с танками.
Сергей, вытягиваясь передо мной, ответил:
– Да пробовал уже, товарищ генерал, ничего не выходит: рации у танков слабенькие, антенны никакие, да еще условия местности не позволяют установить с ними связь.
– Да… Тогда соединяйся с первым дивизионом 681-го артполка, а потом со штабом.
Отдав это приказание, я подошел к своему рабочему месту, к тому времени Фролов уже отстранился от стереотрубы и теперь смотрел на меня печальными глазами. Я не стал у него спрашивать, почему он задержался и из какой ситуации так удачно ему удалось выбраться (по состоянию формы можно было догадаться, что ситуация была весьма неординарная), а просто сказал:
– Ну что, Алексеич, видел, что там творится, как немчура-то прет? Им словно задницу скипидаром намазали – без всякой подготовки, прямо с марша на нас кинулись!
У моего комиссара мозг, видимо, не воспринимал очевидной истины, что нас атакуют бойцы-сверхпрофессионалы – грамотные и смелые. А их командирам и вовсе за организацию такой атаки нужно ставить высшую оценку: так четко организовать взаимодействие всех родов войск – уму непостижимо! Это надо уметь. Вывод – плохо мы работали, недостаточно подготовили наших солдат и командиров к бою с такими солдатами. Только себя нужно винить за неумение воевать. Вон, даже не успели воспользоваться трофейными минометами – похерили из-за своей нерасторопности такую мощь. Но куда там – психика замполита была отравлена политическими лозунгами, что Рабоче-крестьянская Красная армия самая сильная; что сознательный пролетарий в любой стычке победит всех наймитов империалистов; что ошибки командиров Красной армии могут привести только к временным трудностям. Вот следуя подобной логике мышления, он меня и спросил:
– Филиппыч, а почему ты раньше не приказал артполкам РГК открыть заградительный огонь? Немцы бы тогда даже позиций штабной батареи не преодолели!
– Эх, комиссар!.. Если бы да кабы! Немцы, они хитрые – специально маневрировали своими легкими танками перед позициями штабной батареи. Ждали, сволочи, что мы применим артиллерию больших калибров. А потом прилетели «юнкерсы». Если бы мы тогда сделали хоть один залп, сейчас остались бы без пушек, а немцы все равно бы уничтожили штабную батарею и вкопанные танки. Сейчас артиллерийский удар оправдан: во-первых, немецкие самолеты, отбомбившись, недавно улетели, а следующая их партия налетит не раньше чем минут через двадцать; во-вторых, они втянулись в лесной коридор – немецких танков стало больше, а пространства для маневра меньше. Теперь есть вариант, что близкий взрыв 152-миллиметрового снаряда зацепит немецкий танк или группирующуюся перед позициями 681-го артполка пехоту противника. Ладно, комиссар, теперь давай я посмотрю, что творится на поле боя – какой эффект от залпов 152-миллиметровых гаубиц.
А эффект от нашего артиллерийского огня, несомненно, был. Чадящих немецких танков заметно прибавилось, да и САУ примолкли; до этого времени их снаряды буквально рвали глубину обороны 681-го артполка, да и около вкопанных танков часто возникали султаны разрывов крупнокалиберных снарядов. Однако атака немцев продолжалась; а я так надеялся, что введя в бой свой последний козырь, заставлю врага успокоиться и отойти, чтобы перегруппироваться. Но это были только мои мечты – в реальности же эти гады действовали по своим правилам и канонам.