Мальчики из Фоллз

– Эмпанада [12]. – Глаза опускаются к животу Трента, мелькнувшему под футболкой, когда он потягивается и зевает. – У тебя не было говядины, поэтому я сделала с яблоком.
Заставив себя отвернуться, продолжаю наносить лак. Хоук идет на кухню, опять зевая, берет пирожок и откусывает.
– Черт, – восклицает Трент, и я слышу, как он жует. – Они очень вкусные.
Чертовски верно. Такие не увидишь в пекарне его кузины.
Или она ему тетя? Кажется, я слышала, что Куинн Карутерс технически приходится остальным детям тетей, хотя она почти одного возраста со старшими…
Он разворачивает свой ноутбук, стоящий передо мной, монитором к себе.
– Аттестат об общем образовании?
Глянув вверх, замечаю, как Хоук смотрит на меня, и возвращаюсь к своей задаче.
– Просто проверяю, чего ждать, на случай, если захочу его получить.
Я умолкаю в надежде, что он оставит эту тему. Не хотела, чтобы это попалось ему на глаза. А то подумает еще, будто мотивирует меня или типа того. Слава небесам, Хоук не застал мою утреннюю тренировку. Он бы сиял от гордости.
Школу я бросила примерно через месяц после начала последнего года обучения. Пусть мы с Трентом и ровесники, но я отстаю от него. Просто продолжать было бессмысленно. Я не могла ходить на уроки и переживать о Французской революции или Вирджинии Вульф, когда Бьянка в слезах звонила мне в приемную семью, потому что мама слишком устала, чтобы отвести Мэтти в детский сад, а ей самой нужно сделать задание по математике до начала занятий.
Которое она не успела выполнить накануне из-за вечеринки, устроенной отчимом. Она не могла уйти в тихое место, ведь за Мэтти больше некому было присматривать. Они нуждались в помощи. Я была вынуждена найти работу.
– Лучше сдать экзамены на аттестат о полном среднем образовании, – говорит Хоук. – Не каждый колледж примет общий, а еще с ним ты не получишь права на определенные стипендии.
Я окунаю кисточку в лак.
Не собираюсь возвращаться в школу. Мне до сих пор плевать на Французскую революцию.
Однако Трент не настаивает, доедает свою эмпанаду и берет другую, наливает кофе, который я приготовила. Смотрю на его голые руки и шею, и меня сразу же охватывает жар. Как бы Хоук выглядел, если бы вырос в моем городе?
Спина наверняка была бы забита татуировками. Неплохой образ, на самом деле. Связки и мышцы смотрелись бы феноменально, покрытые чернилами.
Медленно выдохнув, наношу очередной слой на ноготь, благодарная за наличие повода отвлечься. Сегодня Хоук еще не прикасался ко мне. Я знаю, что мы друзья, но некое подтверждение того, что ему понравилось прошлой ночью, не помешало бы, ведь я начинаю чувствовать себя виноватой.
То есть, его голова была у меня между ног восемь часов назад.
Со вздохом скольжу кисточкой по ногтю, окрашивая его в черный цвет. Черт.
Я тянусь за салфеткой, но Хоук вдруг придвигает табурет к островку, садится передо мной, поднимает мою ногу и забирает пузырек с лаком.
Поначалу сопротивляюсь, а потом позволяю ему продолжить. Опершись на руки, наблюдаю за тем, как парень зажимает мой палец и подчищает устроенный мной беспорядок. Окунает кисточку, проводит ею по краю горлышка, избавляясь от излишков лака, жует свою еду и красит. После этого пристально смотрю на его рот, по-прежнему желая проверить, сохранился ли мой вкус на его губах.
– Я хочу сделать это с тобой, – говорю тихо.
– Накрасить мне ногти?
Сохраняю молчание. Он знает, что я имею в виду.
Я хочу попробовать его на вкус.
Не получив ответа, Хоук поднимает глаза, и я вижу в них осознание. Его губы дергаются в попытке сдержать улыбку.
– Ты оттолкнешь меня, если я рискну? – подначиваю.
Он слегка пожимает плечами, переключаясь на следующий палец.
– Не знаю. Обычно я не понимаю, что мне не нравится, пока не становится слишком поздно.
Вот в чем дилемма. Я рада, что ему комфортно со мной, но если перестараться, можно все испортить. И я понятия не имею, где проходит эта грань.
Отведя взгляд в сторону, боюсь спросить, только мне необходимо выяснить:
 
– Тебе понравилось? То, чем мы занимались вчера?
Хоук наконец-то поднимает глаза, а через две секунды отбрасывает кисточку и усаживает меня к себе на колени, прижимая мои бедра к своему телу.
– Если бы ты осталась в постели до моего пробуждения, – произносит он напротив моего рта, – то узнала бы, как сильно мне понравилось.
Не сдержавшись, улыбаюсь.
Парень невесомо проводит своими губами по моим.
– Как мне понравились твои губы.
– Labios, – шепчу я по-испански, обвив его шею руками. На душе становится легче.
Опустив голову ниже, Хоук касается моего горла.
– Твоя шея.
– Cuello.
Он хватает меня за задницу и приподнимает, покусывая грудь через одежду.
– Твои груди.
Я откидываю голову назад, ощущая трепет во всем теле.
– Chichis, – перевожу дразнящим тоном.
– И твоя киска, – бормочет Хоук, глядя на меня, и просовывает руку мне между ног. Мой клитор молит о большем.
Поцеловав Трента в лоб, подсказываю:
– Concha.
Мы целуемся, и я устраиваюсь на нем поудобнее. Голова идет кругом. Он просто развлекается? Нельзя допустить, чтобы это переросло во что-то серьезное. Я не могу влюбиться в него. А что, если Хоук не влюбится в меня? Не хочу в итоге остаться с разбитым сердцем.
– Ты способен сказать «киска», но не «сиськи»? – спрашиваю я.
Он улыбается, подтолкнув меня обратно к стойке.
– Одна из моих многочисленных загадок.
Названия и на английском, и на испанском звучат довольно вульгарно, однако ему бы я позволила говорить их в мой адрес. Только ему.
Хоук возвращается к работе над оставшимися пальцами, дует на черный лак. Хорошо, что я в легинсах и толстовке, иначе он заметил бы, как по моей коже бегают мурашки. Никогда раньше не видела, чтобы мужчина делал педикюр женщине. Мне внезапно хочется, чтобы он помыл мои волосы.
– Когда ты сделала татуировку Грин Стрит? – интересуется Трент.
Подавшись назад, опираюсь на локти.
– В пятнадцать лет. Хьюго, Николас и Аксель жили в одном приемном доме. Хьюго приближался к совершеннолетию, но уже работал. На какой-то мимолетный срок у меня возникло ощущение, будто мы…
– Семья.
Киваю, с грустью думая об этом.
– Я была наивной.
Тогда казалось, что я не имею своего места нигде и ни с кем, а они дали мне цель. Все ищут свою идентичность, особенно молодые люди. Мне не потребовалось много времени, чтобы понять, насколько в действительности тесен мир.
Я откусываю кусочек от его второй эмпанады.
– Почему ты спросил?
– Из любопытства.
Выпрямившись, провожу пальцами по его футболке над словами, вытатуированными под ключицей.
– Когда ты сделал свою?
Хоук улыбается.
– Как только мне исполнилось восемнадцать. У папы есть тату с этой же цитатой. Он набил ее, когда начал влюбляться в мою маму.
Таких страстей конец бывает страшен.
– Не очень обнадеживающие слова, – поддразниваю я.
Больше похоже на татуировку, какую я бы сделала после расставания.
Но Хоук дергает подбородком в сторону стены позади меня.
– Vivamus, moriendum est, – читает он вслух. – По-моему, эти две фразы в некотором смысле означают одно и то же. Одна предупреждает о том, что слишком пылкая страсть может стать разрушительной. Другая напоминает, что, независимо от наших действий… – Взгляд Трента возвращается ко мне. – В любом случае все рано или поздно подходит к концу.
Поэтому к черту. Жизнь нам дается одна, и она так быстротечна. Люби как можно больше.
Хоук заканчивает с последним ногтем.
– Отца пугала сила его любви к моей матери, только отказаться от нее он тоже не мог.
– Почему он боялся своих чувств к ней?
– Потому что мы можем потерять себя, растворившись в других людях.
Он закручивает колпачок лака, и я смотрю на него, вспоминая прошлую ночь. Каким потерянным выглядел Хоук. Словно он был не в своем уме. Утратил контроль над собой.