Вольный стрелок

– Заботами Мещерского. Потому и согласился на него работать, не люблю в долгах ходить.
– Откуда же он про бомбу узнал?
– Догадываюсь. Скоро буду точно знать.
– Все у тебя?
– Если бы. Только начинаю. Вот тебе загадка: встретился мне в горах парень. Джигит – бурка, папаха, газыри, порохом набитые, кинжал кубачинский на поясе…
– Зовут по-разному – то Арчил, то Анчар, что имя, что кличка – не поймешь, – кивнул Володя. – Он не местный, издалека. Сколько-то лет назад в розыске был. Семью одну вырезал, мальчишек. Дом сжег. И сначала в горы ушел. Но пойди найди его в горах. Особенно если его там нет, верно?
  
– Ты мне справочку на него сделай, хорошо?
– К завтра?
– К вчера. И вот это попробуй прояснить, – я передал Володе баночку с «горсткой пепла». – Хоть что-то.
Володя поднял баночку на просвет:
– Анализы, что ли? А поменьше у тебя клочка не нашлось?
– Чем богаты… И привезешь вот это. – Я передал ему листочек с записью. – В ампулах непременно.
Володя прочел и улыбнулся:
– Ну точно, желудок засорил княжеским столом. То-то я смотрю – глаза у тебя красные. От натуги?
– Сплю мало.
– Понял, – Володя сунул записку в бумажник. – Тоже срочно?
– А вот как приедешь, так и привезешь, все до кучи.
– А ну как сегодня ехать придется?
– Сегодня не придется. Дату набега я назначаю, стало быть.
– Кстати, кого-нибудь из ребят взять?
– А мы с тобой – или не ребята? Или не крутые?
– 
Простившись с Володей, я зашел на рынок, нашел «голого» аварца. Забрал у него ведро отборной алычи и банку красного перца. И, конечно, горячий поклон Арчилу Мамаладзе.
У поворота на Лыхны остановил машину, взял из багажника сумку и стал спускаться обрывом к морю.
И в общем-то получилось. Несмотря на крутизну, колючие кусты, голые камни и занятую тяжелой сумкой руку. Уже наловчился козьими тропами скакать, так, глядишь, и рога вырастут.
Но, однако, нелегко далось. А ведь еще обратно лезть. Правда, альпинисты и скалолазы говорят, что вверх взбираться легче, чем вниз сыпаться. Им виднее, стало быть. А вот меня другая мысль, злорадная, утешала: что и Володьке тут спускаться придется, да еще в темноте. Вот ругаться будет. Если не сорвется. А если сорвется – не будет. Долго.
В одном месте мне опять змея почудилась. Некрасивая – красная, в черную полоску «зигзагом». Она на выступе камня лежала и в щель ускользнула. Не люблю я всяких змей, они лживые и коварные. По мне медведь приятнее. Тем более что руку все время приходилось во всякие трещины совать.
И на хрена мне все это сдалось? – снова такая свеже-мудрая мысль посетила. Туманы эти, враги, змеи, горы колючие, монахи черные и монашки рыжие…
Наконец я с облегчением ступил на узкую полоску гальки. Дальше было море.
Я сполоснул руки, перекурил и стал высматривать укромное, но не очень, местечко, которое можно без труда отыскать в темноте.
Нашел подходящее почти рядом – узкую расселину, которую море уже давно терпеливо выбивало своими волнами в скале, обрабатывало, шлифовало во время осенних штормов галькой и песком до блеска, по миллиметру в каждые сто тысяч лет.
Я поставил сумку в дальний уголок, проверил ее содержимое и застегнул «молнию» до отказа. И тут меня что-то толкнуло – наверное, опять «инсайд войс». Я к нему обычно прислушиваюсь, если он не врет и не вредничает – и потому оттянул замочек «молнии» на несколько зубчиков назад…
Машина послушно стояла на месте, ведро со сливами не украли. Потому только, что некому было, ездили здесь редко. А та иномарка, что меня застенчиво по дороге обогнала, – ну не такие же в ней люди, чтобы дикие сливы красть. Им конверты подавай.
Я запустил движок и стал потихоньку, не торопясь, спускаться к вилле г-на Мещерского. Это хозяин мой, аристократ такой, князь, голубая кровь. Белая кость. В горле…
Анчар и впрямь, обнимая карабин, доселе сидел, нахохлившись, возле сакли, как орел на камне. Или карапуз на горшке.
Увидев меня, спустился к воротам, встретил.
Первым делом запустил лапу в ведро, перебрал в горсти сливы, похвалил. Не меня, конечно, – аварца своего голого. Перец покатал на ладони, потер между пальцев, понюхал, лизнул, сморщился, но не выкинул.
– Больше ничего не передал?
– Поклон нижайший. Привет горячий.
Анчар широко, по-детски улыбнулся, довольный. Господи, как мало ему надо. А, может, этого как раз и не мало? Может, как раз это главное в жизни? – горячий поклон и нижайший привет от надежного друга. Снизу голого, а сверху одетого.
– Кушать будешь? – Анчар сел за руль, чтобы отогнать машину. – На кухне возьми что хочешь.
Я отказался и пошел к себе. Сделал кофе и стал изучать монашеские скрижали, то бишь дневник наблюдений за виллой.
Записи были весьма аккуратные, но действительно слегка однообразные. В конце блокнота – сводная таблица, еще не заполненная по всем графам распорядка. Слева колонка времени (часы и минуты), справа параметры, вплоть до поездок в город, работ по хозяйству и всех наших пьянок. Прямо хоть в диссертацию вставляй. На тему «Сравнительные характеристики элементов досуга активно и пассивно функционирующих криминальных авторитетов».
В общем, может быть, эти записи и представляют для кого-то интерес, но никак не для Серого.
Правда, где-то вначале попалась мне интересная «ремарка»: «11.15. К. (Князь, стало быть) вышел в море на малой лодке с удочками. Отсутствовал до 12.00».
Вот две странности: Мещерский всегда предпочитал большую яхту и швертботом практически не пользовался, а сорок пять минут для рыбалки, как ни крути, маловато будет (день приезда, день отъезда плюс дорога туда и обратно).
Я посмотрел свои записи. Еще интереснее: эта нелепая рыбалка приходилась на день, следующий после угрожающего визита Баксова курьера. Запомним.
Так, теперь следует повнимательнее изучить добытое мною «средство массовой провокации» – газету из стола Мещерского. Вообще, пресса его не интересовала, к тому же газетка была не первой свежести. Что за нужда прятать ее в стол, да еще и запирать ее в ящик, в котором она хранилась, на два оборота ключа? От Серого ведь все равно не спрячешь.
Я просмотрел и прочел всю газету. Ну ничего стоящего нет. Обычный набор вестей из отхожего места. Кроме, пожалуй, одной дурацкой заметки под дурацкой и лживой рубрикой «Россия возрождается». Прямо мания какая-то – то хоронить, то возрождать.
Если отбросить невразумительные авторские кружева типа «умом не понять, аршином не измерить… кони все скачут, а избы горят», то суть информации сводилась к следующему. В ближайшее время по странам Европы прокатится комплексная Российская художественная выставка, в которой представлены произведения живописи, антиквариат, шедевры народных промыслов, уникальные раритеты из госмузеев и частных коллекций, что является ярким свидетельством неистребимого духовного потенциала народа, который так и не смогли удушить красные аскеры, большевики и коммунисты.
Газетка эта вышла за неделю до визита курьера. Тоже запомним.
И тогда вот такая получается цепочка, в такой последовательности: готовится в зарубежный вояж какая-то редкая выставка; у Мещерского требуют какой-то конверт; Мещерский выходит в море на какую-то фиктивную рыбалку.
Да еще банка из-под чая пропала. Вот горе-то!
Зашел Анчар с кувшином вина.
– Ты уморить меня хочешь, – возмутился я, собирая со стола бумаги.
– Зачем так говоришь? – Он поставил кувшин на освободившееся место. – Зачем на это дело вино тратить? Шашкой уморил бы. – Он сел в кресло. – Напомнить пришел. Завтра пора за Женечкой ехать.
  
Соскучился. А то без тебя не знаю.
– Хочу сам поехать. А ты поспи до обеда. Устал совсем.
Щаз-з! Разбежался.
– Украдешь еще Женечку. Бурку на голову, добычу На коня – и в горы. Знаю я вас, абреков.
Анчар улыбнулся, самодовольно потрогал ус.
– Ты не обижайся. Я ее люблю как сестру… друга.