Сорока на виселице

– Зависимость между текстом и полетом? – переспросил я.
– Да, понимаю, звучит как шизофрения… Но даже на доквантовом уровне эта зависимость есть. Сам посуди – расположение слов на бумаге пусть минимально, но меняет развесовку – чернила ведь имеют вес, а значит, слова воздействуют на аэродинамику. Текст непосредственно влияет на полет… Но в нашем случае все это неважно…
Уистлер запустил следующий самолет.
  
– Здесь не летают все. Следовательно, текстом можно пренебречь, однако я не могу понять, имеется ли…
Уистлер замолчал, затем быстро вышел из лаборатории.
Мой брат умеет складывать из бумаги рыб. Он может сделать рыб из любого материала, из жести, камня, гипса, однажды он сделал рыбу из шишки.
Облака у горизонта менялись, фиолетовый переходил в пурпур, необычно, пурпур – цвет зноя, здесь же прохладно.
Вернулся озадаченный Уистлер.
– Барсик… Думал, что Барсик, а это никто… никого то есть, шаги послышались. Знаешь, Барсик опять пропал, в третий… в четвертый раз уже… Слушай, Ян, я вот подумал – если он вдруг сдохнет… то есть, отключится… если он отключится и свалится где-нибудь в коридорах комплекса, то мы его никогда не найдем. Насколько я представляю, сканеры реагируют на движение, на тепло, на людей или на киберов, дохлых искусственных зверей они не регистрируют. Если Барсик забрел слишком далеко…
– Пожалуй, мы его не найдем, – согласился я. – Он истлеет?
– Не знаю. В принципе, он органический, но… не уверен. Это забавно… Мы крайне мало знаем о мире, о тех вещах, которые сами и создали. Например, мы не знаем, истлевают ли наши искусственные звери, во всяком случае, я не знаю… У тебя талант, спасатель, – ты умеешь задавать вопросы, я давно это заметил…
Уистлер огляделся и прошептал:
– Да, у тебя талант… И поэтому будь осторожен!
– Почему?
– Он скоро будет здесь! Он быстр и беспощаден. Если что, быстро надевай кеды задом наперед и бросай в него головоломку! У тебя же есть головоломка в кармане?
Уистлер хихикнул.
– Нервы, – пояснил он. – Нервы-нервы… Но… Зачем она носит в кармане головоломки?
– Мария?
– И глаза у нее всегда красные… Много плачет, да? Заготавливет слезы! Бросай в него слезы и пескаря! Пока он будет пить слезы и есть пескаря, ты успеешь сбежать за вдовий ручей…
Уистлер потрогал челюсть.
– Мы слишком мало знали о мире… А теперь знаем еще меньше. По мере продвижения в глубь пространства мы лишь увеличиваем количество незнания, парадокс… Это, кстати, предвидели еще тысячу лет назад.
Глаза у Марии действительно всегда красные.
– А те знания, что есть, крайне однобоки, – повторил Уистлер с печалью. – Меня это чрезвычайно удручает… удручало… еще с детства. Мы мечемся в тесном пыльном загоне, изрекаем нелепые истины, опровергаем нелепые истины, хотя все было придумано еще Платоном… Для нас пространство – это прежде всего протяженность, плотность, структура, но ведь у пространства есть и другие качества. Например, запах. Однажды на уроке учитель спросил нас – чем пахнет космос? Неожиданно, да?
Неожиданно.
Пурпур – это Меркурий, подземные озера, заполненные робкой ртутью.
– Мы с ребятами стали рассуждать… фантазировать, разумеется. Кто-то шутил, что космос пахнет сиренью, другие предполагали, что горелой смолой, девочка, сидевшая у окна, сказала, что он пахнет слезами. Мы удивились, но она настаивала – слезами, соленой водой… Учитель предложил проверить. А как это проверишь? На уроке мы так и не справились, поэтому учитель дал задание на лето – сконструировать прибор, позволяющий понюхать бездну…
А мы конструировали паровую машину, вспомнил я. Наш учитель утверждал, что тот, кто сможет повысить КПД паровой машины, сможет все. В нашей группе это смог сделать один человек.
Уистлер рассказывал, продолжая испытывать бумажные самолеты.
– Все лето мы придумывали такой прибор. Один мальчик из нашей группы разработал весьма хитроумный интерфейс, позволявший сопрягать анализатор запаха и сенсорную матрицу. Но, как это нередко бывает, перемудрил с настройками, это было смешно, представь… Ты надеваешь сенсорный шлем и вместо зрения воспринимаешь мир через запахи. Само собой, это не работало, мы ощущали десятки странных запахов, причудливые сочетания… но понять, какой именно запах есть запах космоса, мы не могли…
Самолеты падали.
Мой брат увеличил КПД паровой машины, он тогда заинтересовался глубоководными рыбами с названиями из трех и более слов. Некоторые рыбы могли впадать в вековую спячку, другие – удваивать объем пузыря за счет ускорения циркуляции крови и повышения ее температуры, брат высчитал алгоритм оптимизации теплообмена и усовершенствовал машину Стирлинга, повысив ее коэффициэнт полезного действия на четыре процента.
– Весь июль мы пытались придумать, как понюхать космос, – рассказывал Уистлер. – Некоторые предлагали сделать это буквально. Подняться на орбиту, перенастроить вакуумный костюм, снять инерционную защиту и быстро понюхать, в сущности, в этом ничего сложного нет, как и ничего опасного. Разумеется, это был фантастический вариант, вакуум слишком разряжен, человек не способен его почувствовать, даже человек с самым тонким обонянием. Другие предлагали использовать обычный молекулярный анализатор, запустить его на орбиту…
Уистлер вырывал из книг листы – привычным движением, так что было ясно, что делал он это не в первый раз, – складывал из листов самолеты и запускал, коротко размахнувшись. Самолеты падали.
– … и наложить результаты на карту ароматов, тогда станет ясно, какой запах у космоса. А девочка, сидевшая у окна, ничего не придумывала, она объявила, что ей не нужны приборные доказательства, достаточно умозрительных. Самый распространенный элемент во Вселенной – водород. Космос – небесный океан, омывающий острова – планеты и звезды. Жизнь зародилась в воде, в соленой, по составу она похожа на кровь. Так что космос пахнет слезами. Мы посмеялись, нам казалось, что логики в ее рассуждениях нет. А учитель сказал, что смеяться проще всего, вы не смейтесь, вы опровергните нашу маленькую мисс Лавлейс…
Странное отсутствие полета. Вероятно, так вели бы себя бумажные самолеты в…
– Кажется, я догадываюсь, о чем ты думаешь!
Уистлер с азартным прищуром поглядел на меня.
– Ты подумал про вакуум. Что в вакууме летательные аппараты будут вести себя именно так – падать. А если вокруг вакуум, как мы дышим? Дышим ли? Если мы не дышим, то кто мы? Андроиды? Искусственные создания делают вид, что дышат, как Барсик. Барсик ведь не знает, что он Барсик.
– Я вовсе не думал про это…
– Не волнуйся, этот вариант я уже исключил, – успокоил Уистлер. – Воздух есть. Есть кислород, азот и прочее… а значит, мы не роботы. Во всяком случае, «против» несколько больше, чем «за». А тучи на горизонте намекают на наличие атмосферы, ветер опять же… Но интересно, да? Интересно… Я опасался, что только я могу наблюдать, но больше не сомневаюсь… ты тоже… Ах!!!
Уистлер пнул бумагу.
– Я немного в ярости, – пояснил Уистлер. – Человек на Регене скоро сто лет, но никто не удосужился провести элементарнейший опыт… И теперь мы не можем наверняка знать, когда это началось… И началось ли… А это важно! Сколько упущенных…
Уистлер взял книгу, стал листать.
– На самом деле все куда проще. – Уистлер листал книгу. – Достаточно смонтировать параболический концентратор определенной площади, установить его на любом системном грузовике, и через полгода он соберет достаточное количество молекул. Если правильно настроить центрифугу обогатителя, то космос можно понюхать. Сгустить его до нескольких миллионов молекул на квадратный метр, я, конечно, упрощаю… Мы так и сделали.
  
Уистлер улыбнулся, достал зажигалку.
– И чем пахнет космос?
– А ты как думаешь?
Уистлер, как всегда, чиркал колесиком.
– Попробуй угадать, это несложно.
Чем мог пахнуть космос? Камнями. Земляникой. Пусть земляникой. Я люблю землянику.
– Мы собрали молекулы, сконцентрировали их и понюхали, да уж…