Преследуемый Зверем Братвы (ЛП)

Я навсегда сяду в тюрьму. Но я не мертв и не полон полицейских пуль. И когда ее уводят, я улыбаюсь.
Я сделал одну хорошую вещь. И эта хорошая вещь только что спасла мне жизнь.
Настоящее время:
Внутри секретного дома, я наконец-то могу дышать. Всю дорогу сюда я оглядывался через плечо. Я проделал долгий путь, хотя она ранена, потому что мне пришлось это сделать. Я возвращался назад, делал ложные повороты и десять раз менял курс, прежде чем наконец проскользнул внутрь. И теперь мы в безопасности. По крайней мере, на данный момент.
Я смотрю на Нину, и мой рот сжимается. С ней все в порядке, я это знаю. По дороге сюда я останавливался две дюжины раз, чтобы убедиться в этом. Она отключилась, но дышит ровно, и кровь, пропитавшая мою рубашку, кажется, остановилась.
Я врываюсь в кабинет начальника с большими витражами. Внизу в темноте неподвижно и пыльно лежат старые ткацкие станки времен швейной фабрики. Это было мое убежище с тех пор, как я приземлился в этом городе. Здесь она будет в безопасности.
В дальнем конце огромного кабинета я уложил ее на большую кровать, которую принес несколько недель назад. После каменного матраса, на котором я проспал десять лет в своем ледяном гулаговском аду, теплая кровать казалась роскошью, которую я никогда больше не почувствую. Как и прикосновение к мягкости женщины. Или вообще видеть ее, если уж на то пошло. Но вот я здесь, со всем этим.
Я уложил ее. Я хмурюсь, скользя взглядом по ее спящей фигуре. На ее одежде кровь. Пульс в норме, дыхание ровное, но у меня не было времени осмотреть ее, убедиться, что она не слишком сильно ранена взрывом.
Я рычу про себя. И снова тот, кто охотится за ней, едва не причинил ей боль. Я знаю, что это тот же самый кусок дерьма, который был в ее доме и осквернял его. Я спешил обратно в больницу, когда мой телефон предупредил меня о взрыве оконного раствора. После этого уже не было никаких сомнений, оставалось только идти по горячим следам.
Люди, которых я убил сегодня вечером, были теми же самыми людьми из автокатастрофы, из-за которой она попала в больницу. Не то чтобы у меня было время их разглядывать. Но я мог видеть небольшое количество случайной Братвы и других криминальных чернил. Эти люди были заказными, как и крушение. Половина людей, которые следили за ней, мертвы. Остальные ранены. Если бы меня там не было…
Я зажмуриваю глаза. Я не могу об этом думать. Я не могу позволить себе пойти туда. Я провел десять лет, гадая, что стало с ангелом, который спас меня. Я нашел ее не только для того, чтобы потерять. Я не потеряю ее.
Я открываю глаза и хватаю складной нож со столика. Я наклоняюсь над ней и подношу нож к ее полуразорванной, окровавленной одежде. Они легко разрезаются, и внезапно она оказывается передо мной обнаженной.
Лучший, хороший человек может отвернулся бы. Но я нехороший человек. И нет такой силы в этом мире, которая могла бы помешать моим глазам впиться в каждый дюйм ее тела в этот момент. Я видел ее издалека. Я наблюдал, как она раздевается, и видел, как она трогает себя под простыней.
Но я никогда не видел ее такой. Не с расстояния в несколько дюймов. Не тогда, когда я мог бы положить на нее свои руки прямо сейчас и брать ее так, как мне заблагорассудится. Я стону, когда мой взгляд скользит по ее абсолютно совершенной наготе, ее мягким, полным сиськам, тому, как наклоняется ее животик, изгибу ее бедер и простым белым, полупрозрачным больничным трусикам, плотно натянутым на ее влагалище.
Я тихо рычу. Но я подавляю рев зверя внутри себя. Я делаю вдох и тянусь за аптечкой. Мои руки легко скользят по ее ранам, очищая и перевязывая небольшие порезы и царапины от взрыва. На одной руке у нее рана, которую потом придется зашивать. Но у меня нет ни инструментов, ни достаточно маленьких рук, чтобы сделать это. Вместо этого я чищу и перевязываю его, и этого будет достаточно.
 
Закончив, я еще раз осматриваю каждый дюйм ее кожи. Я стону, голова кружится от ее запаха, голова кружится от тепла ее нежной кожи и близости.
Моя челюсть сжимается. Моя голова качается. Я… устала. Я чувствую себя ослабленным. Я поднимаю голову и стону. Дело не только в ней, у меня действительно кружится голова. Я встаю и смотрю на себя. Пятно на моей рубашке от ее крови стало еще больше. Я хмурюсь, снимаю рубашку и вздрагиваю.
Черт. Это не ее кровь, это моя.
Комната качается. Я тянусь за аптечкой первой помощи, но она выпадает из моей руки и падает на пол. Мое зрение меркнет. Мне удается поднять голову ровно настолько, чтобы еще раз взглянуть на нее, спящую на кровати.
Она будет жить. Как и раньше, жертва ради большей невинности. Честный обмен сломленных и плохих на хороших и невинных.
Мое зрение меркнет, и я не знаю ничего, кроме черноты.
Глава 13
Нина
Москва, шесть лет назад:
— Yesh’ svoyu yedu!
Дима смотрит на меня через крошечный кухонный стол.
— Ешь свою еду, — снова огрызается она.
Единственная голая лампочка отбрасывает болезненные тени на полуразрушенную кухню. Я опускаю глаза и тыкаю пальцем в “еду”, приготовленную моей приемной матерью, которая на самом деле может быть кошачьим кормом. В наши дни никто не может догадаться, что я ем и буду ли вообще есть.
Это было плохо, когда Богдан был еще жив, тратя все государственные деньги, которые они получали, чтобы ухаживать за мной, на алкоголь и проституток. И все же почему-то с его уходом стало еще хуже. Без тирании мужа, постоянно принижающего и оскорбляющего ее, Дима действительно стала собой.
Проблема только в том, что “собой” — это безжалостно холодная и жестокая женщина с огромным пристрастием к азартным играм, и крэку-кокаину.
Видеть, как незнакомец выламывает нашу дверь и убивает Богдана голыми руками, должно было вызывать у меня кошмары на всю жизнь. Вместо этого это был один из лучших дней в моей жизни. Я до сих пор понятия не имею, кто он такой. А когда я пытаюсь вспомнить, как он вообще выглядит, то все как-то расплывчато. Когда мы махали друг другу через двор, он всегда был расплывчатым. Дима и Богдан не верили, что мне нужны очки, и только в последние два года учительница в школе купила мне их.
Даже в ту ночь, когда он освободил меня, я не могу вспомнить его лицо. То, что он был испачкан кровью, грязью и потом, делу не помогает. Но ослепляющий страх и эмоции метающийся между ним и полицией с оружием, размывают его еще больше.
Но кем бы он ни был, я знаю, что он ушел навсегда. Но я всегда буду помнить, что он сделал для меня, или, по крайней мере, что он пытался сделать для меня.
Меня больше не бьют и не угрожают чем-то худшим со стороны Богдана каждый день. Это серьезное улучшение. Но с того дня жизнь не превратилась в сказку. Сейчас мы еще беднее, чем тогда, а Дима тратит все наши деньги на наркотики и собачьи бега.
Хуже того, за последние полтора года она начала “встречаться с людьми”, мужчинами, которые приходят к нам ночью с наличными на руках и исчезают вместе с ней в комнате на короткое время.
Я не идиотка. Я молода, но понимаю, что она делает. Но она делает это не ради выживания, не ради еды и не для того, чтобы улучшить нашу жизнь. Она делает это, чтобы пополнить свою наркотическую зависимость и расплатиться с постоянными долгами перед собачьими бегами.
Я блокирую это, как могу. Но в последние несколько месяцев, когда я начала взрослеть, мужчины начали становиться.… любопытными. Глаза бегают, взгляды задерживаются дольше, чем следовало бы. Брови поднимаются в тонком вопросе, когда они не решительно отдают свои деньги Диме.
Или, что еще хуже, спрашивают прямо.
Я провожу весь день, каждый день, даже выходные, в школе или в библиотеке. Ночью я прячусь за дверью спальни, которую починила сама, и которая теперь запирается изнутри цепочкой и висячим замком, украденным в магазине.