Клювы

— Я в домике, — бормотал парень, — отдай ее мне, в мой домик…
Бетон устилали пепел и тлен.
— Прибери здесь, — сказал Корней с жестокостью, которой от себя не ожидал.
Парень кинулся вычищать пол.
Десять или двадцать минут Корней двигался по пустым коридорам. Но тень то и дело появлялась в бойницах. Плиты вздымались ввысь обелисками. За углом караулил Вик.
Он застыл изваянием: скелет, еще худее, чем при жизни.
  
Проход здесь был таким узким, что пришлось буквально обтереться о голый татуированный торс. Вик не шевелился. Но черепа на ключицах щелкали челюстями, а когда Корней преодолел затор, Вик внезапно вцепился в его воротник и закаркал:
— Ада нет! Ада нет для меня! Нет!
Корней выпутался из ломких, как ветки, пальцев.
Биение пульса отдавалось в ушах.
Лабиринт предложил десяток вариантов. Корней пошел прямо.
Отчим — первый, самый гадкий из трех — перебирал бусины четок.
— Зачем ты тягаешь за собой эту прошмандовку? Ты в курсе, чем платят бабы нам, мужчинам? Черной неблагодарностью, сынок. Убедись сам.
Корней опустил взор. Оксана открыла глаза и смотрела на него снизу остекленевшими зрачками. В ее руке был нож, лезвие исчезало под ребрами Корнея.
— Маленькая шлюха… — процедил отчим.
«Ложь, — подумал Корней. — Весь лабиринт — это ложь».
Он наклонился и поцеловал Оксану в переносицу. Отчим, нож и рана под ребрами испарились. Оксана снова спала.
Теперь плиты уже не смыкались, между ними были сквозные проходы. Многие камни упали и раскололись. Ветер приносил тепло, Корней зашагал по обломкам. Он видел, как оттаивает кожа Оксаны, как на белых щеках образуются островки, не тронутые инеем. Розовеют губы…
— Сын.
Корней замер.
На рухнувшей плите сидела его мама. Она пила коньяк из горлышка. Вместо звезд на этикетке сияли луны.
— Здравствуй, сынок.
Лицо мамы было серым от пепла. Улыбка — печальной.
— Ты… — это ты?
— Не думаю, — ответила она.
— Ты не остановишь меня.
Корней понял, что именно придает ему решительности в этом страшном лабиринте: его ноша. Пока он спасал Оксану, Оксана спасла его.
— Я не собираюсь тебя останавливать, — сказала мама. — Я хочу, чтобы ты остановил Песочного человека.
Он замешкался в проходе. Коридор обрывался сплошной стеной света.
— Ты знаешь как?
— Нет, но я знаю где.
Призрак перевернул бутылку вверх донышком. Коньяк полился на землю. Он размывал грязь, под слоем дерна обнажился холст. Картина Филипа. Красное на красном.
— Здесь — гнездо Песочного человека. Он прячется от тебя.
— Почему?
— Он тебя боится. Он умирает от страха.
— Что же во мне такого особенного?
— Все. Когда я была беременной, мне чудилось, что во мне сгусток света, а не ребенок. Ночами мой живот сиял, будто я носила солнце. Только этого никто больше не видел. Иногда ты жег мое нутро, но чаще — дарил успокаивающее тепло.
— Ты не рассказывала.
Корней ощутил сухость во рту и влагу на ресницах.
— Ты никогда не плакал, — продолжала мама. — Хотела бы я, чтобы ты ревел, как нормальные дети. Ты лежал в колыбели и, если я забывала задернуть шторы, смотрел на солнце. Я боялась, что ты повредишь сетчатку. И я… я боялась тебя. Собственного сына. Потому что ты менял лица. Врач говорил, у меня послеродовая депрессия. Но я же видела своими глазами — по ночам ты становился другими людьми. Молодыми и старыми, мужчинами и женщинами.
Слеза капнула на лоб Оксаны и потекла, освобождая от инея нос и щеку.
— Поэтому… ты приводила мужчин?
— Да, — просто сказала мама, — чтобы не оставаться с тобой наедине. Чтобы сбежать от тебя, чтобы жить обыкновенной жизнью.
— Мне так жаль.
— Прости меня.
— Я прощаю тебя.
— Прости.
— Я прощаю.
— Прости.
— Я…
Бутылка покатилась по камням, расплескивая коньяк. Камень опустел.
— Как тепло… — прошептала Оксана.
— Сейчас будет еще теплее, — сквозь слезы ответил он. И вышел из лабиринта.
  
5.11
 
Филип увидел Корнея издалека. Парень стоял по пояс в воде и держал на руках промокшую Оксану. Над поверхностью озера стелилась странная золотистая дымка. Будто светлячки порхали вокруг. Сияние медленно всасывалось в песок, уходило на дно. Ладони Корнея покрывали флуоресцентные перчатки. Они удивительным образом отпечатывались на коже Оксаны.
Но вот дымка рассеялась, мерцающие пятна растаяли, как и то, что Филип принял за перчатки.
— Какого дьявола? — Камила пошатывалась рядом.
Корней вышел на берег. Его лицо преобразилось. Сделалось резче, худей. Точно годы пролетели, а не минуты с момента их расставания. Так выглядели нетленные мощи святых в саркофагах: «торжественно плохо» — сформулировал Филип. В сознании художника всплывали попеременно то старинные гравюры с рыцарями, то загримированные персонажи «Кабинета Калигари».
— Это ты, — понял Филип, — ты светился.
Корней молча прошел к костру, такому блеклому после светопреставления.
Голова Оксаны безвольно запрокинулась, волосы спутались.
— Что с ней? — напряженно спросил Филип.
— С ней все в порядке, — сказал Корней тихо и добавил: — Я так думаю.
— Думаешь?
Корней уложил девушку возле огня и ласково погладил по щеке. Ее веки были опущены, мышцы расслаблены. Полная грудь двигалась мерно.
— Она спит… — прошептала Камила и опустилась на колени, словно собиралась помолиться.
— Да, — подтвердил Корней.
Отблески пламени — от костра, от воспоминаний о волшебном свете — скользили по коже Оксаны.
— Но почему она не превратилась?
— Превратилась. В озере. Я сумел ее вернуть.
— Ты… вылечил ее? — Филип сел, обессиленный, на стул. — Откуда ты знал как?
— Я не знал. Мне было больно, — Корней дотронулся до сердца, — а потом все стало белым.
— Как твои руки, — сказала Камила, и Филип обрадовался, что не сошел с ума.
— Да. Я перенесся.
— Что это должно означать?
— Я очутился в другом месте, далеко отсюда. В лабиринте из плит.
Корней говорил, не отрывая взора от Оксаны. Капли влаги полыхали бриллиантами на девичьем лбу.
— …Я нес ее по узким коридорам, и там были разные люди. Вик, моя мама, мой начальник. Одни пытались меня остановить. Вторые были заняты. Я шел, а Оксана оттаивала. Может, это была ее душа?
— Ты вынес ее душу? — завороженно спросила Камила. — Как погорельца из пожара?
— Я словно знал, что мне делать. Словно для этого родился.
— Погоди, погоди… — Филип сгорбился, чтобы дотронуться до плеча Оксаны — холодного, настоящего. — Ты побывал в том месте, куда попадает разум сомнамбул?
— Я таким его видел. Садом камней из моего детства. Другие увидели бы иначе.
— Нет никаких других, — после минутной паузы сказал Филип. — Ты — долбаный светящийся рыцарь. Ты похитил Оксану из лап Песочного человека.
— Ты смог бы повторить? — спросила Камила. — Если бы я попала в лабиринт, ты бы сделал так, чтобы я никого не убила?
Филип вгляделся в Корнея.
— Мне кажется, я смог бы.
— Дай мне уснуть… — Камила всхлипнула. Впервые за двое суток слезы выступили на ее глазах. — Дай мне отдохнуть, мой мальчик.
— Я попробую. — Корней снова поднял безмятежную Оксану, закинул ее руку себе за плечо. — Пойдемте в дом.
Филип плелся за Корнеем, как за светлячком, которого кто-то (Бог Иуды Фаддея, фатум, вселенная) послал им в самый темный из периодов. Современный Спаситель катался на скутере вместо ослика и работал дизайнером, а не плотником.
«Ущипните меня, дайте знак, что это не сон».
Оксана заурчала. Корней пристроил ее на матрас и укрыл старым одеялом.
Заскрипели пружины.
— О господи… — выдохнула Камила, опускаясь на соседнюю кровать. — Как же приятно…
  
Автомат стоял, прислоненный к стене. Филип встал между оружием и изножьем кровати. Щелкнуло — это Камила вынула из кармана наручники, которыми сковывали Филипа на пароме, и окольцевала саму себя.