Клювы

Он оторвал Оксану от пола, она обвила его ногами.
— Я буду любить тебя, — сказала она на ухо. — Наяву и во сне.
Ее глаза косили, когда она смотрела так близко, и знание об этой особенности, детали, обезоруживало и окрыляло.
А он держал ее — не над дощатым занозистым настилом, а над пропастью, над ревущим апокалипсисом — и не отпускал.
— Мне стыдно, — произнесла Оксана у костра.
  
Фигуры Филипа и Камилы исчезли в темноте. Ночь гудела насекомыми, плескалась и вскрикивала припозднившейся птицей.
— За что?
— За то, что мне хорошо сейчас. Так страшно, как не было никогда. Но и хорошо.
— И мне, — признался он.
— Мы ужасные, да? Я не знаю, что случилось с моими родителями. Жива ли Василиса. Люди горели на корабле. Расстреляли дядю Альберта. Я убила одного… Но я не думаю о нем как о человеке. А что дальше? Я не вижу ничего. — Она пошевелила длинными пальцами над костром. — Но в этой ловушке, в этой чехарде кошмаров я умудрилась влюбиться.
— Послушай же и мою историю.
— Слушаю.
Она прильнула к нему — Корней поцеловал в уголок рта.
— Вот и вся история.
— Мне нравится.
Оксана провела рукой по его небритой щеке. Полноценная борода у Корнея не росла. Так, пушок, три волосинки.
— Бог, который послал тебя, — хороший Бог.
«Ты опять за свое?!» — взмолился он мысленно.
— Мне почему-то кажется, что этот Бог не успел натворить ничего дурного. Он не был безмолвным свидетелем концлагерей, геноцидов и войн. Наверное, он недавно возник и вообще не причастен к созданию людей.
— Что же он создал тогда?
— Тебя.
— Нас лепили разные божества?
— Получается, так.
— Ты придумываешь нового Бога. Так они и рождаются.
— Как дети… — прошептала Оксана.
— Я хочу рассказать тебе кое-что. — Корней палкой поворошил угли. — О моей божественной сущности. В интернате со мной учился парнишка — Миша Бродский. Мы не то чтобы дружили, но изредка общались на почве книг. Оба прочли «Дюну» Фрэнка Герберта и делились впечатлениями. Тихий безобидный Мишка. — Корней будто увидел в пламени субтильную фигурку: всклокоченные лохмы, книга под мышкой. — И был другой парень, Паша Дымченко, Дым. Он не читал Герберта. Однажды Дым и его приятели поймали меня в старой котельной. Раздели, изваляли в грязи. Они хотели, чтобы я доказал, что я не еврей. Плюнул в Мишку Бродского. И…
Оксана всхрапнула под плечом.
— Ты слушаешь?
Тишина.
Ужас впился в желудок жалами ос.
— Оксана?
Он сгреб ее в охапку. Безвольно качнулась голова.
— Ты что удумала?
— Прости, — пробормотала она, — мне нужно поспать.
Он ударил ее по щеке. Глаза не открылись.
— Пять минуток…
Корней подхватил худенькое тело:
— Борись!
— Нет…
Пляж был близко. Он втащил ее в озеро, не ощущая холода. Принялся умывать. Она не реагировала.
— Не бросай меня! — вскрикнул Корней и окунул Оксану в воду.
Поднял, окунул, поднял.
Она смотрела на него немигающим взглядом. Струйки сбегали по лицу. Зрачки расширились. Не Оксану (Оксану!), а ракшаса (врешь!) сжимал он в объятиях.
— Бог… — прошелестела спящая девушка.
Тонкие руки вцепились Корнею в горло. Но боль — всеобъемлющую боль — причинила не их слабая хватка. Не ногти, царапающие кадык. Боль лилась из сердца, как лава из вулкана.
Корней притиснул Оксану к груди и накрыл пятерней ее остекленевшие глаза.
Пятерня полыхнула огнем.
Мир озарился ярчайшей вспышкой.
Свет пробил толщу темных вод и достал до дна.
А затем погас.
Корней очутился в каменном саду.
В сердцевине лабиринта.
Он узнал это место, хотя никогда не заходил дальше первого кольца. Хотя сам сад изменился: он вырос, как растут откормленные чудовища.
С площади захудалого провинциального городка Херсонской области сад переместился… куда? На другую планету? Двухметровые плиты смыкались боками, каждый следующий круг был выше и шире, создавалось впечатление, что Корней находится на арене амфитеатра, а камни — это скамьи.
Над лабиринтом раскинулся небесный полог, шатер, инкрустированный созвездиями, расчерченный хвостатыми кометами. Созвездия напоминали птенцов с распахнутыми клювами. Кометы — червей, которых жуткие птенцы ловили на лету.
Поразительно, однако страха Корней не испытывал. Лишь тревогу и желание поскорее покинуть этот подвешенный в космосе мирок.
На площадке, огороженной плитами, лежала Оксана. Он заметил ее в последнюю очередь и бросился к распростертому телу. Оксана была обнажена, она определенно спала. Облачко пара формировалось у посиневших губ. Кожу покрывал иней — он замуровал веки, посеребрил волосы, расползся белой плесенью, уродливым гримом, вторгся даже в распахнутый рот, окутав десны, зубы, язык.
«Нужно вынести ее отсюда».
Что-то подсказывало: за пределом лабиринта плоть отогреется. Оксана оживет.
Он поднял ее на руки, практически невесомую, шершавую, будто кипа бумаг. От холода покалывало пальцы.
— Не бойся… — прошептал Корней, направляясь к прорехе между скособоченными камнями. В плитах зияли отверстия. Виднелись полустертые надписи с именами и датами.
«Альберт, — прочел Корней. — Вилма».
Чья-то тень промелькнула в бойницах. Блеснули круглые очки и белоснежные зубы.
Корней шагнул в проем и оказался в узком коридоре.
И здесь он был не один: на зеленом от лишайника бетоне стояли три коленопреклоненные фигуры. Соловьевы: директор издательства, его супруга Алиса и милая дочурка. Они молились камню, испещренному письменами. Корней изумился, догадавшись, что на граните высечено расписание трамваев.
— Коль, — обратился Корней к начальнику.
Соловьев оставался безучастным. Но его жена прошипела:
— Мы спим!
И оскалилась.
Кто-то прошагал по соседнему коридору.
Корней протиснулся мимо Соловьевых.
Проход разветвлялся. Корней выбрал маршрут интуитивно. Мысли о письменах (трамваи шли в Прагу с Луны) выветрились. Пробоину в стене сторожил Анатолий Анатольевич Грач, учитель химии. Он поигрывал телескопической указкой и ухмылялся:
— Две ночи. У вас есть две ночи, чтобы вернуться в класс.
Болезненно заныл мочевой пузырь. На мгновение каменный сад стал закоулками интерната. Корней почуял запах сырости, котельной, казенного белья.
Поддерживая ношу левой рукой, он выпростал правую и перехватил занесенную для удара указку. С легкостью вырвал ее — сухо хрустнуло запястье учителя. Корней хлестнул указкой по осклабившейся физиономии. Грач рассыпался комьями спрессованной пыли и паутины. Корней чихнул.
— Будь здоров.
Он никак не ожидал услышать этот голос под колючими чужими звездами.
Маринка прислонилась к надгробию и ковыряла ногтем вросшие в камень ракушки.
— Как ты сюда попала?
«Не разговаривай с ними, Корь», — шепнул внутренний голос.
— Я искала тебя.
«Не разговаривай!»
— Зачем?
Маринка улыбнулась — очаровательная, как прежде. Забытое чувство колыхнулось в груди. Будто мышка пробежала по сердцу.
— Потому, что мы созданы друг для друга, помнишь? Мы — две половинки целого.
— Это было давно.
— Неправда. Мы ошиблись. Но любую ошибку можно исправить. Кто она тебе? — Маринка с презрением взглянула на оледеневшую Оксану. — Ты ничего о ней не знаешь. У вас нет общих интересов. Вас объединило горе, вы расстанетесь, как только наступит рассвет. Ты любишь меня — до сих пор.
— Нет, — сказал он. — Не люблю.
Маринка издала полный ненависти стон. Из дыры в камне таращился выпученный глаз.
Корней боком вошел в пробоину, обернулся — вместо Маринки у камня отиралась Бабушка Догма.
— Мое, мое, мое! — каркала она в спину.
Лабиринт не заканчивался. В четвертом кольце пожилой японец чертил мелом формулы на плите. В седьмом сидел человек, чье лицо маскировала фотография смеющейся Оксаны. В череп бедняги был вкручен толстый шуруп, он и удерживал снимок. Человек был бос. По обрубку ступни Корней угадал бывшего сожителя Оксаны.