Клювы

Лебеди, ретировавшись на песчаный берег Стрелецкого острова, зыркали недоверчиво и перебирали перепончатыми лапами.
На Кампе сотни и сотни лунатиков смогли наконец замереть. Взошедшая Луна отразилась в их глазах, как в водах Влтавы. Наполнила их глотки светящимся молоком. Проникла в каждую пору и заставила их сверкать.
В речке Чертовке покачивались трупы, словно клавиши пианино, перебираемые невидимыми пальцами. Кровь запеклась на мельничных колесах.
  
Возле церкви Святого Иакова, где, по легенде, обитал неупокоенный призрак мясника, бродил человек, точно выкупавшийся в темно-красных чернилах. Вдруг он застыл, выронил тяжелый топор и воздел к небесам очи. Радость разлилась по лицу, белый диск запылал на красной липкой коже. Но, мешая отдохновению, испуганные люди пробежали по узким кривым улочкам. Темно-красный человек включился, заворчал и подобрал топор.
Некоторые станции метро стали убежищем для неспящих. Выходы наружу перекрыли решетки. В туннелях и на платформах выжившие разговаривали полушепотом, пили нацеженный автоматами кофе, били себя по щекам и часто умывались.
Крысы пришли в подземку, наблюдали из тьмы бусинками глазок и тоже мыли лапки и мордочки.
По Рессловой улице к Танцующему дому брела Берта. Пока в этом был смысл, она читала лекции на факультете естественных наук Карлова университета и, кстати, продержалась без сна сорок восемь часов. Но теперь она спала. Берте снилось, что студенты заперли ее в Грдличковом музее человека и что экспонаты музея ожили. Антропологический материал, собранный ее выдающимся предшественником Алешем Грдличкой, щелкал зубами и пересыпался косточками. Ползли гипсовые модели кистей, ведомые скелетом змеи. Скелет попугая клацал клювом. Скелет гориллы стучал лбом о стекло. Фыркала засушенная голова павиана. Лапа орангутана барахталась в спирте, а похожее на инопланетянина чучело гиббона носилось между стендов. От вида его желтоватой шкуры Берту мутило.
Она кричала там, в музее, внутри своей головы и шла по Реесловой улице к Влтаве, к Йирасковому мосту. Ее глаза были пусты, а на груди болталась картонка с корявой надписью, сделанной перед тем, как тьма накрыла и уволокла Берту в ад оживших чучел и скелетов: «Не убивайте меня! Я беременна!» Дитя в животе Берты тоже спало.
Под нервюрными сводами Староновой синагоги, под яркими электрическими свечами люстр, народ Израиля обращался к благому Создателю, прося о защите. Маленький Уди смотрел на штандарт со звездой Давида и текстом «Shema Yisrael». Он думал, что Бог мог бы оживить голема, чтобы помочь общине. Вот же он, голем Иуды бен Безалеля, спит на чердаке синагоги.
Хазан сгорбился над древним молитвенником и декламировал текст. Мужчины раскачивались из стороны в сторону, повторяя мысленно и вслух священные слова. Женщины молились отдельно, во внешней комнате.
Три звезды взошли на небе. Кантор читал «Маарив»:
— Благословен Ты, Господь, Бог наш, Царь Вселенной, по слову Которого наступает вечер…
«Свет и мрак», — думал Уди.
Каждый его день заканчивался словами из Торы.
— Благословен Ты, Господь, Бог наш, Царь Вселенной, смежающий сном глаза мои…
Кто-то будто скребся в дверь синагоги.
Хазан возвысил голос:
— И сделай так, чтобы ложе мое было совершенным пред Тобою, и верни свет глазам моим наутро, чтобы не уснул я мертвым сном.
Двери заскрипели, открываясь.
Маленький Уди поднял молитвенник, словно щит.
  
4.11
 
— Признайтесь, — спросил Корней, — вы мне мстите?
— Ну что ты! — осклабился Филип и подергал путы. Щиколотки Корнея были связаны декоративным шнуром, отцепленным от гардины. — Мы совсем тебе не завидуем.
Альберт зашторил окна, плотной тканью преграждая доступ лунного света в комнату.
Филип никогда не видел, чтобы взрослый человек вот так отправлялся на покой: предварительно обездвиженный, с написанным на лице чувством вины. Чтобы пятеро взрослых, как няньки, окружили постель, провожая в долгий путь.
Филип прошерстил комнату и убрал тяжелые предметы: гантели, бронзовую вазу.
— Как настроение? — поинтересовалась Камила.
— Как у космонавта перед запуском ракеты.
— Выспись и за нас, — попросил Альберт.
Оксана наклонилась и поцеловала Корнея в висок:
— Сладких снов… То есть спокойной ночи.
Они гуськом покинули комнату, притворили дверь. На пороге Филип выстроил батарею из бутылок. Дверь толкнет их, и грохот предупредит неспящих.
— Счастливый ублюдок… — промычала Вилма. Ее белки отливали красным, пальцы нервно гладили шею и щеки.
«Долгая ночка ждет нас…» — вздохнул Филип.
Ярко горящая люстра порождала тени, которые ерзали по холстам. Филип вкрутил в патроны дополнительные лампочки. Он понимал, насколько это опасно. Особенно после того, как в восемь прогремел взрыв. Со стороны метро «Высочанска» и художественной галереи валили клубы дыма. В набирающих силу сумерках копошились убийцы.
Но торчать в темноте означало быстро стать такими же, как они. К тому же окна окрестных домов тут и там озарялись светом. Как картины в подрамниках, где на желтых холстах изображены черные фигурки.
«Если выживу, нарисую это — ячеистые здания с завороженными людьми».
Он вынырнул из-за занавески.
— Есть у кого-нибудь жвачка с ментолом? — спросил Альберт, отрываясь от телефона. — Говорят, помогает, чтобы не спать.
— Есть фруктовая. — Камила порылась в сумочке, раздала резинку.
— А лед?
Филип сбегал на кухню, принес блюдо с кубиками льда.
— Вкуснятина! — Альберт бросил в рот ледышку. — Вот! Секс! Источник эндорфинов.
— Ах ты хитрая задница! — притворно насупилась Камила.
Оксана встревоженно всматривалась в коридор.
— Не волнуйся, девочка. — Камила похлопала ее по плечу. — Он бы уже превратился. Дай человеку выспаться.
Жестикулируя, Альберт спросил:
— Вы давно вместе? Ты и он?
— О… — смутилась Оксана. — Нет, мы… друзья.
— Ну да, конечно! — фыркнула Камила.
Филипу нравились и эта кряжистая грубоватая женщина, и Оксана с ее глазами олененка.
После взрыва они стали обсуждать план действий. Альберт сказал:
— У меня есть дом. На севере, возле польской границы, в пятнадцати километрах от Либереца. Полтора часа, и мы там.
— А соседи? — спросил Филип.
— Ни души.
— Предложение заманчивое. Я — за.
Воздержалась от голосования лишь Вилма.
— Корней, ты водишь автомобиль?
— Грузовик водить не пробовал, легковой — да.
Решили выдвинуться на рассвете. Дальше были проводы Корнея в кровать.
«Побег на дачу, — подумал Филип, — от миллионов безумцев. От желания уснуть».
— Есть хорошие новости? — спросил он засевшего с телефоном Альберта.
Часы пробили полночь. Луна полностью облетела Землю, лакируя ее отравленным сиянием.
— Эпидемия достигла Урала. Неспящие бегут в Сибирь и в глубь Австралийского континента.
— Весь мир, — без интонаций сказала Вилма. Она забилась в угол, как наказанное дитя. Сгрызла ногти до мяса.
— Я интересовался хорошими новостями.
— Тогда нет! — бодро ответил Альберт. — Но хотите услышать что-то приятное?
— А ну-ка…
Альберт торжественно махнул телефоном, будто дирижерской палочкой.
— Two, three, four, [16] — раздалось из динамиков. Пианино сплелось с гитарным проигрышем.
— Что это? — спросила Оксана.
— Что это? — изумился Альберт, вскакивая.
— Элвис Пресли?
— К черту толстого Элвиса!
— Эй, — нахмурилась Камила, — поосторожнее с выражениями!
— Это, мать его, Джон Леннон. Rock and Roll People! Эх, молодежь!..
  
Очкарик Джон пел от имени поколения:
 
 
Don’t tell me where your head is, man
 
I can see your shinin’ shoes
 
Don’t play the Virgin Mary
 
We all know you’ve been screwed. [17]