Клювы

После войны Леффлер допрашивал нацистских ракетных экспертов в Алабаме, совершил ряд научных прорывов. И параллельно губил репутацию. Наркомания, публичное обнажение, сексуальные ритуалы. Желтая пресса судачила, что в оргиях принимают участие не только люди, но и собаки, и шимпанзе. «И демоны», — добавлял от себя шутник Леффлер.
В пятьдесят втором химик провел серию магических сеансов, целью которых было установить ментальную связь с жителями Луны и пригласить на Землю Лунное Дитя. Сеансы, дескать, имели успех. Обитатели башни поболтали с Леффлером и известили, что Дитя спустится к людям через шестьдесят шесть лет.
  
Местом встречи была назначена Прага.
Корней почти не удивился. Прагой уже веяло в тексте: от Голема, от Джона Ди, квартировавшего на Староместской площади пять веков назад.
Он слизал с пальцев соль.
Отто Леффлер то ли тонко троллил общественность, то ли сходил с ума. В письмах режиссеру Кеннету Энгеру он утверждал, что больше не спит. К пятидесяти годам ракетостроитель рассорился как с коллегами из Центра космических исследований, так и с членами Ордена.
Он пропал без вести в шестьдесят третьем. По официальным данным — утонул, катаясь на яхте. По неофициальным — сбежал в Чехословакию караулить Лунное Дитя.
«Ждать пришлось бы долго, — прикинул Корней. — До две тысячи восемнадцатого».
Статья завершалась мажорной нотой: именем Леффлера назван кратер в Срединном море, в том самом месте, где фантазия пионера ракетной эры водрузила башню внеземных цивилизаций.
— Что мы имеем, — сказал Корней вслух, — двойник Дыма — либо уфолог, помешанный на Леффлере, либо его потомок.
В любом случае история химика-оккультиста впечатляла.
— Соловьев обалдеет.
Прежде чем опустить жалюзи, Корней минуту рассматривал идеально круглую луну, плывущую над кровлями.
  
3.5
 
Филип не помнил деталей. Только оранжевые всполохи пламени, мечущиеся по стенам тени, плач. Вот он в эпицентре огненной бури, пожирающей абстрактное искусство, а вот уже в задымленном подъезде, тащит за руку Вилму.
Гости выставки толкались, слетая по лестнице, Филипа пихнули в спину. Вилма кашляла надсадно.
Дверной проем мансарды дыхнул жаром и сажей.
— Уходим! — Стиснув зубы, он увлек Вилму вниз, как она час назад увлекла его в праздную сутолоку вечеринки. Дым клубился в подъезде, слепил глаза.
— Он… этот парень… убил…
Вилма трясла синими локонами, будто отказывалась верить.
Огонь больше не угрожал им, но Филипа обуревало ощущение, что кошмар только начался, что пироман — не самый жуткий из сюрпризов ночи.
Панические крики встретили их за порогом подъезда. Кричали справа, и слева, и позади. Не погорельцы Сороки — они откашливались у парадной. Вопли доносились с проспекта.
Интуиция била в набат.
— Кто-нибудь вызвал пожарных?
— Там не берут трубку, — пожаловался седовласый скульптор.
— Что происходит? — Вилма смотрела в глубь двора. Обернулась к Филипу. — Ты куда?
— Сирены, слышишь?
За домами выл спецтранспорт. Из мансарды валил дым.
— Погоди.
Вилма поравнялась с Филипом.
Он мысленно просканировал себя.
Наркотическое опьянение миновало. Разум был чист. Так Филипу казалось.
Но на узкой улочке, перпендикулярной проспекту, он усомнился в собственной адекватности.
За пределами тихого двора творился кошмар, сюрреалистичный и кровавый. Возле стриптиз-клуба лежал коротко стриженный мужчина в форме секьюрити. Другой оседлал его, схватил за уши и монотонно колотил затылком о брусчатку. Судя по тому, как сплюснулся череп, мужчина был мертв. Еще два трупа валялись вдоль тротуара. А в устье, выходящем на Вацлавак [9], кипел ад.
Люди бежали к метро. Крики и визг рикошетили от безразличных фасадов. Филип подумал невпопад о Годзилле — посеять панику такого масштаба мог бы разве что киношный монстр.
— Филип! — предупреждающе вскрикнула Вилма.
Тип, размозживший череп охраннику, брел в их сторону. Что-то было не так с его лицом: вялым, размякшим, как кнедлик. И глаза, даже издали, вызвали в памяти Филипа четкую картинку.
Больничное кладбище. Руины часовни. Блондин, слепо машущий корягой.
У парня был точно такой же взгляд.
И у толстяка-пиромана.
Убийца никуда не спешил. Кровь стекала с его пальцев. Филип потормошил Вилму, они бросились наутек.
«Это кокаин, — с надеждой подумал Филип, — кокаин вкупе с бессонницей, я просто брежу».
Толпа перла мимо проулка. Но теперь Филип видел искореженные тела на дороге. Одни люди спасались бегством, иные нападали. Женщина в нижнем белье схватила пожилую китаянку и обмотала вокруг ее шеи ремень фотоаппарата. Полуголый мальчишка бил ногами хнычущую леди. И у этих, нападавших, были пустые стеклянные глаза.
«Вирус! — пронеслось в голове. — Как в фильмах. Эпидемия, заставляющая убивать».
— Полиция! — Вилма запрыгала, жестикулируя.
Синий автомобиль вклинился в толпу, подмяв нескольких туристов. За ним выкатили второй и третий. Машины перегородили проезд.
«Они не помогут, — понял Филип. — Тут не помогли бы и танки».
«Пустоглазых» было раза в три больше, и они прибывали. Одетые так, словно их выкинуло на улицу прямо из коек (кольнула туманная догадка). В плавках, в мятых футболках и пижамах. Новоприбывшие несли кухонный инвентарь. Ножи, тесаки.
— Стойте! — крикнул полицейский. — На землю!
Сухо хлопнул предупредительный выстрел. Вторую пулю полицейский всадил в грудь приближающегося подростка. Подросток упал, выронив садовые грабли. Как по команде, копы открыли стрельбу. Свинец косил «пустоглазых» и обычных туристов. Измазанная в крови, рыдала на газоне девушка.
— Сюда! Скорее!
Филип оглянулся. Из бакалеи им махал седобородый индиец. Не тратя драгоценных секунд, Филип подтолкнул Вилму. Они влетели в лавку, индиец хрястнул раздвижной решеткой и защелкнул замок.
По проспекту шествовала смерть. Пражане убивали гостей столицы. Гости убивали пражан. Взорвались витрины «Бургер Кинга», пламя, словно из огнемета, лизнуло тротуар. Человек-факел вышел из закусочной, постоял недолго и рухнул навзничь.
— Это что, война? — спросила Вилма. Ее глаза были такими же бесцветными, как у психов. — Кто они? Русские? Неофашисты?
— Они — мы, — сказал индиец.
Филип отвел взгляд от решетки.
Не считая их с Вилмой, в помещении сгрудились четверо: хозяин лавки, смуглая женщина, возможно, его супруга, длинноволосый мужчина с навьюченным рюкзаком и полуголая девушка вовсе без волос.
— Когда это началось? — спросил Филип.
— В полночь. Было десять ракшасов, потом сто, потом много по сто. Испуганный идти в метро, но метро нет.
— Ракшасы?
— Мы говорить так о демонах. В индуизме. Эти как одержимые ракшасы.
Полуголая всхлипнула. На ней были только высоченные ботфорты, чулки и кожаные трусики. По груди рассыпались блестки, соски маскировали нашлепки с болтающимися кисточками. Бритый скальп украшала татуировка: игральные кости, выпавшие счастливой семеркой.
Девушка дрожала. Индиец снял с себя расшитый золотой нитью пиджак и накинул ей на плечи.
— В метро ловушка, — сказал он.
— I don‘t understand, [10] — пожаловался турист. — What he says? [11]
Филип не удостоил его ответом. Он снова смотрел наружу. Растерянные полицейские увещевали толпу. Психи… Как там? Ракшасы?.. Подсекали жертв, тянули, душили. Лица были пугающе спокойными и расслабленными. С таким видом отдыхают в шезлонге, а не совершают массовые убийства.
  
«Неужели это происходит, — ошарашенно подумал Филип, — в благополучной Праге, в центре города?»
— Откуда вы знаете про метро?
— Радио говорить.
— Что еще говорили по радио?
— Чтобы мы не паниковали, — вытерла слезы стриптизерша.