Клювы

Спящий толстяк закряхтел на плетеном троне. Филип вдохнул порошок, смел с фаянса гранулы.
Будто фейерверк взорвался за переносицей, искры подожгли хворост в черепной коробке.
— Ух ты! — Он потер нос, блаженно ухмыляясь.
— Я же говорила!
Вилма уже сооружала вторую дорожку.
Вертолет, терроризирующий сознание, улетел. Теперь внутри Филипа извивался искрящийся провод.
  
— Тебе лучше?
— Лучше, лучше, лучше…
Они вошли в кальянную пелену. Нюх и зрение обострились. Филип видел каждый мазок краски, каждый угорь на щеках богемы. Слышал, как хохочет Калигари, пускай фильм и был немым.
Твари вылезали из рам, ползали у ног. Гибкие, рыхлые, ноздреватые. Минутные стрелки мчались по циферблату. Вилма танцевала под невразумительный микс джаза и стука зубов о стаканчики.
Филип рухнул на софу.
«Дьявол! Зачем я…»
Он заткнул пальцами уши. Сердце будто нашпиливалось на колючку.
— Вилма… противоядие…
Он защелкал пальцами, чтобы привлечь внимание.
Но примолкшим посетителям выставки было не до него. Прервав свои блуждания, гости смотрели куда-то в прихожую. Филип, сосредоточившись, посмотрел туда же.
Толстяк, пять (десять, двадцать?) минут назад спавший в ванной, медленно шел по мастерской. В руках он держал шестилитровую пластиковую бутыль. Жидкость цвета вишни плескалась на половицы. Кто-то заворчал, отскакивая от брызг.
— Что вы делаете? — удивился Сорока. Он встал на пути толстяка.
Жидкость образовывала лужу у ботинок художника.
«Олифа», — подумал Филип. Искры — не все, но большая часть — погасли в голове. Словно костер потушили струей из шланга.
Толстяк икнул. Затряс бутылью. Штанины Сороки потемнели от маслянистой жидкости.
— И что же это будет такое? — спросил Сорока.
— Хрррг! — прорычал довольный толстяк. Щелкнуло колесико зажигалки.
Опережая крики, толстяк засмеялся. Пропитанный олифой реглан вспыхнул, превращая безумца в огненный столб. Искры — теперь настоящие — закружили в воздухе. Затрещали волосы. Сгорающий заживо человек шагнул к Сороке и обнял его.
А мгновение спустя мастерская превратилась в духовку.
  
Снаружи (4): Голицыно
 
— Не выключай, пап, — смущенно попросил Саша, когда отец потянулся к ночнику.
Антон Журавлев погладил сына по мягким волосам.
— Ты помнишь, что мы с тобой решили насчет Бабая?
— Помню. Мы решили, что его нет.
— Тогда в чем дело?
Мальчик неопределенно повел плечами и коснулся ссадины на лбу.
— Болит?
— Уже нет. Пап?
— Да?
Мальчик тяжело вздохнул:
— Я бы хотел не видеть снов.
— Глупости. Сны — это прекрасно. Это целый мир.
— Па?
— Да, милый?
— Ты знаешь Песочного человека?
«Ну вот! — ухмыльнулся про себя Антон. — Неделю назад мы с боем выжили из шкафа Бабая, теперь ему на смену пришел новый монстр».
— Если он поселился в твоем шкафу, я буду взымать с него квартплату. Нам и так тесно, без сказочных персонажей.
— Он не в шкафу, а во сне.
— Понятно.
Отец встал с кровати и подошел к книжной полке. Провел взглядом по корешкам детских книг.
— Ага, вот он! — Антон снял с полки увесистый черный томик, на обложке которого значилось: «Гофман. Сказки». — Пожалуй, я заберу у тебя это пока.
— Мне они нравятся.
— Мне тоже. Но некоторые рассказы Гофмана чересчур взрослые. Я верну тебе их через пару месяцев, хорошо?
— Хорошо.
— И запомни, герой, в нашем доме тебе ничего не угрожает. Если тебе приснится какая-нибудь злюка, просто дай ей подзатыльник.
Саша заморгал, соглашаясь. Нижняя часть его лица уже была скрыта одеялом.
— Сколько раз тебя можно поцеловать? — поинтересовался Антон.
— Пять.
— Только пять? Я хотел тысячу пять.
— Ну, па, это же продлится до утра!
Отец засмеялся и поцеловал сына в переносицу разрешенные пять раз.
— Па?
— Да, Саша?
— А если я сделаю что-нибудь плохое во сне, ты будешь ругать меня?
Вопрос застал Антона врасплох.
— Не буду, — произнес он. — Сны — это же понарошку.
— Хорошо, — сказал Саша. — Спокойной ночи, па.
— Спокойной ночи, милый.
— Ами выляли фифисоемо, — сообщила Олеся из ванной комнаты.
— Амумумумумоемо, — передразнил ее Антон.
Олеся выплюнула зубную пасту, прополоскала рот и повторила:
— Я говорю, что Саша выглядит обеспокоенным.
— Немного.
— Он снова спит с включенным светом.
— Знаю. Его монстры должны платить нам за электроэнергию.
— Бабай вернулся?
— Его кузен. Песочный человек.
Олеся вышла из ванной, массируя шею. Волосы забраны в хвост, футболка прикрывает бедра. Спальня наполнилась запахом шампуня и ночного крема.
— Какой человек? — переспросила Олеся.
— Песочный. — Антон похлопал ладонью по томику Гофмана. — Читала?
— Нет.
— Опасно покупать детям книги, не зная их содержания.
— Но там же написано «Сказки»! — испугалась Олеся. — Это что, не для детей? Это порнуха?!
— Не совсем! — засмеялся Антон. — Да не волнуйся ты. Книжка детская, но некоторые сказки уж очень мрачные. Например, «Песочный человек».
— Я видела полнометражный мультфильм. Ему даже «Оскара» вручили.
— «Молчанию ягнят» тоже вручили «Оскара». И не один.
Блестящее от крема личико Олеси напряглось:
— И сильно ли отличается мультфильм от книжки?
— Значительно. Песочный человек — эдакий Фредди Крюгер без полосатого свитера.
— Час от часу не легче.
— Он приходит в детские спаленки и сыплет в глаза малышей специальным песком.
— Чтоб они спали. Знаю.
— Да, но только от песка глаза малышей лопаются, и они слепнут.
— Ты шутишь?
— Нисколько. А еще Песочный человек любит забираться под одеяла и воровать детей. Знаешь зачем?
— Не хочу знать.
— Чтобы отнести их на Луну. Там у него гнездо, а в гнезде сидят его детеныши. Мерзкие существа с клювами. И угадай, зачем им нужны клювы?
— Давай остановимся.
— Правильно! Чтобы выклевывать глаза малышей!
— Черт, Саша все это читал?!
— Успокойся. Тысячи детей это читали.
— Но не все из них после прочтения становятся лунатиками!
— Не думаю, что лунатизм Саши связан с Гофманом. Доктор сказал, что это возрастное и вполне обычное явление. И что единичные случаи не должны нас тревожить.
— Вот как? Да ведь Саша чуть голову себе не разбил!
— Ты преувеличиваешь. Просто стукнулся о шкаф. Перепугал всех Бабаев, что в нем сидели.
— Я тебя ненавижу. — Олеся схватила книгу так, словно это была огромная жаба, и брезгливо бросила в недра тумбочки. — И зачем люди пишут такие гадости?!
— Во всех сказках есть элемент страшного, — голосом профессионального лектора произнес Антон. — В оригинальной версии «Золушки» братьев Гримм злых сестер наказывают, отрубая одной палец, а другой — пятку. У Шарля Перро в «Мальчике-с-пальчик» людоед режет глотки своим детям, в «Красных башмачках» Андерсена девочке ампутируют ноги. А вспомни Синюю Бороду, Серого Волка, ведьму из пряничного домика, живую голову из «Руслана и Людмилы»… Страшные сказки нужны детям, они учат сопереживать, помогают трансформировать негативное в позитивное.
— Отделять добро от зла, — закончила за него Олеся. — Я понимаю. И все равно с глазами — это перебор.
Антон был вынужден согласиться.
— Хочешь, посмотрим кино, — предложил он, заглядывая в ноутбук. В браузере была открыта статья о сомнамбулическом состоянии у детей.
— Нет настроения. Мне завтра в девять к окулисту.
Пластиковая бутылка зашипела, открываясь. Олеся отправила в рот горстку таблеток и запила минералкой.
— С каких пор ты принимаешь снотворное? — вскинул брови Антон.
— Да это так… успокоительное. Последнее время ужасно не высыпаюсь. Кошмары снятся.
  
— Что снится?
— Не хочу говорить.
Антон не стал расспрашивать, зная, что в течение минуты она все ему выложит. Не успел он выключить ноутбук, как она сказала: