"Фантастика 2023-155". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

– А тебе не кажется, что наши гостеприимные хозяева немного странные?
– Конечно, странные, – согласился лемуриец. – Они же дефективные, мы уже это выяснили. Было бы странно, если бы они не были странными.
– Я не о том, – проговорил Жмых. – Если они идиоты, как могут они понимать меня? Откуда знают русский язык?
– Проще простого. Гипнотическое обучение. Они и лемурийский знают – чем я и воспользовался, декламируя им свои лучшие стихи. Лучшие стихи я, конечно, пишу на родном языке – хотя русский и богат, и уникален, и многообразен, думаю-то я не на нем…
– И зачем ассенизаторам знать столько языков?
– Чтобы понимать руководство. Решать проблемы, возникающие у населения. Да мало ли, Глеб Эдуард? Какая тебе разница?
– Мне это подозрительно. Главного ассенизатора, говоришь, понимать должны. Ну-ну.
Жмых прислонил к стене багор, открыл шкафчик, посмотрел на питательные пайки А-7 и тяжело вздохнул. Есть очень хотелось, но только не сухой паек.
– Я расспросил приютивших нас хозяев – здесь в двух кварталах отличный ресторанчик. Там всегда мало народу. Мы можем пойти туда после заката, – объявил Лукас.
– Больше ничего не натумкал? Пойти в рангуний ресторан?! Я в магазин-то боюсь зайти…
– А что же мы будем делать?
– Сваливать отсюда. И грабить дома. Только если раньше я больше интересовался деньгами, золотишком и дорогими шмотками, не брезговал стереовизорами и квадросистемами, теперь меня больше всего будут интересовать холодильники…
Лицо Лукаса приобрело скорбно-сочувствующее выражение.
– Да, Глеб Эдуард… Я понимаю… Холодильник – это особый прибор. Для тебя. Я много думал, засыпая… В холодильниках, несомненно, есть своя, особенная эстетика.
Жмых крякнул.
– Ты опять меня не понял! Я не имел в виду сами холодильники! А их содержимое! Еду! Нам надо чем-то питаться! В магазин ведь зайти нельзя… Ты что, жрать не хочешь?
– Я съел уже один питательный паек, любезно предложенный мне хозяевами. И даже заплатил за него звонкой монетой…
– Монетой? Сколько дал? – Жмых возвел глаза к потолку.
– Тридцать копеек. Ровно столько он стоит.
– Узнаю твою бережливость. И педантичность. Знаешь, Лукас Раук, всем ты хорош, но подчас меня раздражаешь!
– Ты порой тоже становишься несносным, Глеб Эдуард, – не остался в долгу лемуриец.
– Так что, идем на дело? Или разбежимся прямо сейчас?
– Идем, конечно!
– А что делать с этими?
– Они дадут нам слово, что не обратятся с жалобой в отряды самообороны и не позовут своего братца-бугра. Я им верю, – улыбнулся Лукас.
– Мы дадим слово, – хором заявили рангуны.
– Да не нужно мне ваше слово! – сплюнул на пол Жмых. – Все равно никто нас не найдет. Ведь мы плывем на тропический остров. Я забыл, что в гавани нас ждет катер.
– Правда? – оживленно спросил Лукас.
– Ты тоже дебил? Не помнишь, что я тебе рассказывал перед тем, как мы собирались домой?
– Нет, я не дебил. Я помню… Кажется…
– Ну, тогда заткнись и пошевеливайся.
На улице было пусто, когда они двумя черными тенями выскользнули из дома. Вокруг царила ясная звездная ночь. Можно было различить все особенности пейзажа рангуньего района – подстриженные ровными конусами кусты, выложенные каменной плиткой дорожки вместо гравийных в человеческой части города, облитые вязким желтым пластиком крыши домов.
– Забираем западнее! – сказал Жмых и повернул на улицу, с которой открывался отличный вид на горы – там по его расчетам должна была находиться человеческая часть города. – Ты что хромаешь? – поинтересовался он спустя десяток шагов.
– Колено, – откликнулся Лукас. – Когда мы врезались в сарай, я, если ты помнишь, стукнулся о пульт Управления.
– А почему раньше не хромал?
– Хромал, но не так сильно, – ответил лемуриец.
Он решил не уточнять, что, когда они легли отдохнуть в домике рангунов, он так и не смог заснуть оттого, что его колено пульсировало болью. Осмотрев ушиб, Лукас пришел к неутешительным выводам – дело плохо, колено распухло, синяк отливал фиолетово-черным.
– Все в порядке? – поинтересовался Глеб.
 
– Не волнуйся, друг мой, – Лукас широко улыбнулся, – все в порядке. Если бы ты знал, как мне приятна твоя забота!
Жмых остановился как вкопанный и повернулся к лемурийцу.
– Значит, так, – проговорил он, – я хочу, чтобы ты понял мой базар правильно. Я не то чтобы сильно обеспокоен твоим здоровьем. Скорее, я обеспокоен тем, что тебя придется тащить на себе. Вот это мне действительно не нравится. Втыкаешь, графоман?
– Ты невыносим. – Лукас вздохнул. – Разве так. принято у друзей? Друзья заботятся друг о друге. Проявляют внимание. А ты, Глеб Эдуард, что?…
– Что?!
– Ты проявляешь внимание только к холодильникам. Твой фетишизм…
– Чего-о-о?! – насторожился Глеб, услышав незнакомое слово.
– Я говорю, твой фетишизм…
– Это еще что такое?!
– Ты не знаешь, что такое фетишизм? Я объясню тебе. Это вид сексуального влечения к какому-нибудь материальному предмету. Например, к интеллектуальному холодильнику. Полагаю, основой замещения нормальной сексуальности в твоем случае стало твое гиперболизированное осознание того, что холодильник тоже имеет разум и может накормить тебя из своего чрева.
Жмых стоял с открытым ртом, не в силах произнести даже слова от возмущения.
– Поверь мне, Глеб Эдуард, мне не сразу удалось смириться с известием о твоей нездоровой ориентированности. Но затем я подошел к этому вопросу интеллектуально. Переосмыслил его, так сказать. Принял в расчет твой тяжелый жизненный опыт, заключение в колониях на астероидах, где совсем не было женщин, голод, лишения, плюс ко всему нездоровую наследственность. Наверняка один из твоих родителей злоупотреблял пьянящими колосками или чем покрепче. И тогда я пришел к выводу, что и сам, подобно тебе, мог бы стать фетишистом – обыкновенным извращенцем, если смотреть на это с обывательской точки зрения, но…
– Ах ты, погань графоманская! – проговорил Жмых, глаза его обратились в узкие щелки. – Намекал, значит, намекал, а теперь выложил все карты, как на духу. Спасибо, друг, – на последнем слове он сделал акцент, – что сказал мне, что именно ты обо мне думаешь!
– Глеб, Глеб, послушай, твой порок не есть ненормальность! Скорее даже наоборот. Твой фетишизм – признак некой утонченности, инакости, это отличает тебя от остальных.
– На-ка тебе отличие от остальных! – с этими словами Жмых с удовольствием заехал поэту стальным ящиком в ухо. Тот упал на землю, встрепенулся, поднял глаза на обидчика, и каблук тяжелого ботинка врезался ему в лоб. Лемуриец опрокинулся на спину и почувствовал обиду. Следом за обидой пришла ярость. Следом за яростью беспамятство…
Секунду спустя Жмых, взяв ноги в руки и сохраняя гробовое молчание, чтобы не выдать своего присутствия, удирал по темной улице рангунского района. За ним, роняя пену из перекошенного рта и издавая утробное рычание, несся поэт, чья тонкая душевная организация в одночасье сменилась яростью берсеркера.
«Догонит – убьет!» – думал Глеб, выжимая из организма все ресурсы, чтобы только убраться подальше от впавшего в боевой раж лемурийца.
Он промчался вдоль темного квартала, повернул за угол и едва успел затормозить, чтобы не врезаться в толпу рангунов. Полдюжины лохматых братков стояли возле большого пассажирского катера, обсуждая свежие новости.
– Я ему дал по репе и сказал: будешь платить мне, козел, а иначе…
Жмых попятился.
– Кого я вижу! – послышался знакомый голос из толпы. – Сам пришел!
Клешня!
Рангуны обернулись и уставились на Глеба. Он в замешательстве закрутился на месте, не зная, что предпринять. Обезумевший лемуриец вот-вот должен объявиться. В мгновение ока его сграбастало множество шерстистых рук.
– Попался, беспредельщик! – Клешня торжествовал. – Кончился ты теперь, Жмых! Как пить дать кончился. Ха-ха, ребята. Фарт мне все же улыбнулся! И чемоданчик у него какой-то клевый…