Таинственный спаситель

Уинтер присел на корточки, чтобы выглядеть менее устрашающе.
– Я не обижу тебя, малыш. Ты совсем один?
Но ребенок упрямо сжал губы и, похоже, не собирался говорить.
– Пойдем, я знаю одно теплое безопасное место. – Уинтер осторожно поднял кроху вместе с тряпками и псом, не обращая внимания на слабые попытки пса отпугнуть его. Одному Богу известно, отчего ребенок так напуган, но он не может оставить беднягу здесь замерзать.
  
Псина выпуталась из тряпок и с повизгиванием свалилась на землю. Ребенок что-то прошептал и умоляюще протянул руку к собачонке.
Уинтер обернулся к собаке:
– Что ж, иди и ты.
И, не оглядываясь на дворняжку, повернулся и зашагал в сторону приюта. Побежит пес следом или нет, в любом случае не он его главная забота, а ребенок.
Он чувствовал, как маленькое тельце дрожит у него на груди – не то от холода, не то от страха.
Через полчаса впереди замаячил новый приют для сирот и подкидышей. Здание было из обычного кирпича, но все равно выделялось среди своего окружения, как светящийся маяк надежды. При этой мысли Уинтер даже запнулся. Что он станет делать, если леди Бекинхолл права и его прогонят? Он представления не имеет, ибо приют и помощь детям – то, чему он всегда хотел посвятить свою жизнь. Без этого – без них – он просто ничто.
Он отринул эту мысль и пошел дальше. Ребенка надо поскорее занести в тепло. У центрального входа была роскошная лестница, но Уинтер предпочел более доступный черный ход.
– Да благословит вас Господь, сэр! – воскликнула Эллис, одна из служанок, когда Уинтер вошел. Черный ход вел в кухню, и Эллис как раз наслаждалась чашечкой чая перед сном. – Я не знала, что вы так поздно выходили, мистер Мейкпис.
– Пожалуйста, налей чаю и добавь побольше молока и сахара, Эллис, – распорядился Уинтер, поднося ребенка к очагу.
– Пошла прочь!
Уинтер повернулся на гневное восклицание Эллис и увидел, что она пытается прогнать с кухни собачонку.
Ребенок протестующе захныкал.
– Все в порядке, Эллис. Пусть собака останется.
– Эта грязная вонючая тварь? – возмущенно проворчала служанка.
– Да, я вижу, – сухо отозвался Уинтер. Дворняжка подобралась к очагу, явно разрываясь между желанием держаться поближе к ребенку и инстинктом бежать от чужаков, и от ее свалявшейся шерсти несло тухлой рыбой.
– Вот возьмите-ка. – Эллис вручила Уинтеру чай с молоком и постояла, глядя, как он придерживает чашку в трясущихся ручках малыша, чтобы он мог попить. – Бедненькая крошка.
– Да, – пробормотал Мейкпис. Он убрал жидкие волосики с маленького грязного личика. На вид ребенку было года четыре-пять, но может и больше, ибо многие дети в Сент-Джайлсе слишком малы для своего возраста.
Собака вздохнула и плюхнулась в углу у очага.
Веки ребенка отяжелели от усталости. Уинтер старался не потревожить его, раздвигая тряпки. Обнажилась маленькая, с выпирающими ребрами грудь, почти посиневшая от холода.
– Эллис, принеси-ка одеяло и согрей его у огня, – велел Уинтер.
– Его надо искупать, – прошептала служанка, когда вернулась с одеялом.
– Да, – согласился Уинтер, – но, думаю, это подождет до завтра. Утром мы как следует вымоем его.
Если, конечно, ребенок переживет ночь.
Уинтер убрал последний лоскут тряпки и помедлил, вскинув брови.
– Думаю, лучше тебе закончить это, Эллис.
– Сэр?
Он завернул спящего ребенка в теплое одеяло и повернулся к служанке.
– Это девочка.
Леди Маргарет Рединг – а для близких друзей просто Мэгс – вошла в тот вечер в бальный зал леди Лэнгтон и специально не стала оглядываться по сторонам. Во-первых, она знала большинство тех, кто был на балу: самые сливки лондонского общества, включая ее брата Томаса и его жену. Известные члены парламента будут с хозяйками светских салонов и парочкой несколько сомнительных леди или джентльменов. Среди этих людей она вращается почти пять лет со своего первого выхода в свет – обычный список приглашенных на подобное светское событие.
Но это не единственная причина, по которой она не стала глядеть вокруг. Нет, куда благоразумнее было не глазеть на него на манер какой-нибудь по уши влюбленной дурочки. Она пока еще не готова к тому, чтобы все – включая брата – узнали об их связи. Пока что это была восхитительная тайна, которую она свято оберегала. Как только они объявят о своей помолвке, это сразу же станет всеобщим достоянием. А Маргарет хотелось, чтоб он еще какое-то время принадлежал только ей.
А какова третья причина, почему она не всматривалась в толпу? Ну, она самая простая из всех: первый миг, когда она видит его, всегда так чудесен. Всякий раз она испытывает восторженный трепет. Мелкое дрожание в животе, легкое головокружение, слабость в ногах. Мэгс хихикнула. Не мистер Роджер Фрейзер-Бернсби, а просто болезнь какая-то.
– Вижу, ты сегодня в хорошем настроении, Маргарет, – пробормотали позади нее сочным баритоном.
Она обернулась и увидела своего старшего брата Томаса, улыбающегося ей.
Как забавно. До недавнего времени – в сущности, до своей женитьбы в прошлом декабре на Лавинии Тейт – Томас никогда ей не улыбался. Во всяком случае, искренне. Светская улыбка, разумеется, не в счет. Как ведущий член парламента и маркиз Мэндевилл, Томас прекрасно сознавал, каким должен представать перед людьми. Но после вхождения Лавинии в семью Рединг Томас стал другим. Он счастлив, дошло сейчас до Мэгс. Уж если любовь смогла изменить такого правильного и чопорного мужчину, как ее старший брат, то подумать только, что она может сделать с нормальным человеком!
– Ой! А Лавиния тоже здесь? – спросила Мэгс, широко улыбнувшись.
Томас заморгал, словно удивившись такому энтузиазму, и осторожно ответил:
– Да, леди Мэндевилл сопровождает меня на сегодняшний бал.
Гм. По-видимому, в таком тяжелом случае даже любовь не всесильна.
– Прекрасно. Я надеялась поболтать с ней.
– Значит, тебе придется ее отыскать. Лавиния страшно увлечена делом о сбежавшем пирате, и едва только мы вошли, отправилась на поиски закадычных подружек, чтобы посплетничать. По дороге сюда рассказывала мне во всех подробностях о его сгоревшем теле. Это просто ужасно и совсем не то, чем следует интересоваться леди. – Томас задумчиво нахмурился.
Мэгс уже не в первый раз посочувствовала своей невестке. Может, леди, строго говоря, и не подобает интересоваться сгоревшими дотла пиратами, но уж очень трудно удержаться.
– Да в Лондоне почти все сейчас говорят об этом пирате и Призраке… – Мэгс смолкла, внезапно утратив интерес к разговору.
Она наконец заметила Роджера, и колени ее, как и следовало ожидать, задрожали. Он стоял с группой других джентльменов и смеялся, запрокинув голову, открыв при этом сильную загорелую шею. Роджера нельзя было назвать красивым в традиционном смысле: лицо его казалось слишком широким, нос слишком плоским, – но глаза карего цвета излучали тепло, а улыбка невозможно заразительная. И когда он повернулся и улыбнулся ей… все вокруг, казалось, исчезло.
– …суаре, бал или что-нибудь в этом роде. Надеюсь, ты придешь, – пробормотал Томас с ней рядом.
Мэгс слегка вздрогнула. Она понятия не имела, о чем он говорил, но это можно выяснить и потом.
– Конечно, с удовольствием.
– Прекрасно, прекрасно, – продолжал Томас. – К тому времени и мама будет в городе. Какая жалость, что Гриффину и Хэроу пришлось уехать в деревню. И в такое неподходящее время, в середине сезона.
– Гм. – Роджер беседовал с тремя джентльменами, которых Мэгс знала как его очень близких друзей: с лордом д’Арком, мистером Чарлзом Сеймуром и графом Кершо. К сожалению, она не была хорошо знакома с этими джентльменами и поэтому смущалась в их обществе. В сущности, лорд д’Арк был известным повесой. Если б ей только удалось перехватить взгляд Роджера, возможно, она смогла бы подать сигнал о встрече в саду.
  
Фиолетовый шелк, расшитый золотой и серебряной нитями, закрыл ей обзор.