Кровь, которую мы жаждем (ЛП)

— Тебе лучше спросить у меня разрешения кончить, Скарлетт. — Я впиваюсь зубами в ее ключицу, предупреждая.
— Блядь, — кричит она, не сдерживаясь, подбрасывая бедра вверх. — Пожалуйста, Тэтчер. Пожалуйста, позволь мне кончить. Мне нужно кончить.
Сила заливает мои вены, обжигающе горячая, с ледяным ожогом в придачу, лед впрыскивается прямо в мою систему. Это похоже на кайф, которого я никогда не испытывал. Такая власть доминирует, зная, что только я способен дать ей блаженное освобождение, что если я остановлюсь, все это исчезнет. Она будет хныкать и умолять, пока ее оргазм ускользает.
Я — хозяин, а она — красивая марионетка на моих ниточках.
— Ты бедняжка, бедняжка, — мурлычу я. — Тебе нужно кончить? Ну, тогда давай, детка.. Иди за мной.
Проходит всего десять секунд, прежде чем ее бедра выгибаются в последний раз, и ее горло открывается для крика, крика удовольствия, который заставляет остальных ворон взлететь на крышу. Ее тело прижимается ко мне, смыкаясь, когда волны блаженства накатывают на нее снова и снова.
Я чувствую каждую дрожь и толчки, те, что заставляют ее тело дергаться, а сердце биться неровно. Моя рука опускает нож на пол, и он со звоном ударяется об пол.
Поднимаю голову с ее шеи, глубоко вдыхая ее запах и смотрю в ее затуманенные глаза, а моя испачканная кровью рука касается ее нежной щеки.
— Кровь и удовольствие выглядят на тебе божественно, дорогой фантом, — шепчу я, протягивая два пальца к ее уже покрасневшему рту, просовывая их внутрь и прижимаясь к ее теплым губам.
Ее язык автоматически кружится вокруг меня, посасывая и причмокивая от зловещей комбинации, которая покрывает мою кожу — ее липкие, сладкие соки и мерзкая багровая жидкость, которая течет в моих венах.
Глубокий порез на моей ладони все еще течет, но уже достаточно затянулся, чтобы я мог видеть рану из плотной ткани. Придется наложить несколько швов, но это меня волнует меньше всего.
— Не позволяй мне снова увидеть тебя с ним, хорошо? — Я говорю, позволяя ей попробовать себя еще на мгновение, прежде чем отстраниться.
Из ее горла вырывается смесь кашля и хныканья, ее брови нахмурены, и по выражению ее глаз я могу сказать, что она собирается спорить со мной.
Я поднимаю указательный палец перед ее лицом, покачивая им вперед-назад. Ее рот захлопывается, прежде чем она успевает что-то сказать.
С легкостью я провожу пальцем по ее обнаженной груди, прослеживая буквы своего имени в крови, запекшейся на бледной коже. Снова и снова я пишу свое имя на ее теле, прямо над грудью.
— Ты не можешь...
— Могу и буду, — предупреждаю я, наклоняясь опасно близко к ее грязному лицу с голосом, холодным, как зимняя ночь. — Если Коннер Годфри еще раз приблизится к тебе, я скормлю ему его собственные гребаные руки.
 ГЛАВА 14  
 Между ключами  
 ТЭТЧЕР 
Мои руки покраснели.
Пульсирующие, обрезанные и обжигающие.
Все мое тело розового цвета и болит, когда я провожу мочалкой по коже. Но это лишь тупая боль, которую я могу отложить на задворки сознания, продолжая тереть.
Чистый.
Я просто хочу быть чистым.
Но неважно, сколько мыла я на себя наношу и как долго я здесь стою, я все равно чувствую себя грязным. Этот микроскопический след Лиры не сходит с моей кожи.
Мне нужно было убрать все свидетельства того, что я сделал. Что мы сделали. Если бы я только мог достаточно сильно оттереть, использовать достаточно химикатов, я мог бы стереть ее вкус на моем языке, удалить мою кровь с места преступления, отполировать себя так, как будто между нами ничего не было.
Я всегда был исключительно хорош в этом, убирая беспорядок с такой самоотверженностью, что никто не смог бы обнаружить никакой формы нечестной игры. Теперь же я едва могу избавиться от запаха вишни, и мне начинает казаться, что я потерял дар речи.
Мочалка выпадает из моих рук, и я прижимаю ладони к прохладному серому камню душевой кабины. Швы на моей коже трутся о материал, и вода льется между лопаток, когда я закрываю глаза.
 
За закрытыми веками я не должен видеть ничего, кроме кромешной пустоты, лишенной образа и сознания, но мой разум неустанно проецирует ее лицо и только ее лицо.
Тошнота прокатилась по моему желудку, отвращение к самому себе за то, что я сделал. За то, что прикоснулся к ней. За то, что позволил себе потерять самоконтроль.
Как я мог быть таким мягким? Таким слабым для кого-то?
Я просил ее не ломаться перед всеми этими недостойными глазами, и вот я уже разрывался на части в этом мавзолее. Сдержанность, которую я создавал, взорвалась в считанные секунды при звуке ее пустого голоса.
Меня тошнит от самого себя.
Я не такой, не такой слабая и нежный, какой она меня сделала. Во мне не было ни слабости, ни эмоций — это проповедовали с самого рождения и до вынесения приговора. Хладнокровный убийца — вот кем я должен был стать, а любой намек на чувства — это вирус, который нужно уничтожить.
Лира — это чума.
Губительный недуг.
Я знал, что нахождение рядом с ней приведет к тому, что ее инфекция распространится по всему моему телу, прежде чем я успею осознать, что она на меня влияет. Она — маяк эмоций и чувств, она всегда вытягивает их из людей, вовлекая в них все, что не нужно такому человеку, как я.
Убить ее было бы проще, чем жить с этим.
С этими ее видениями. Сжатие в моем паху, когда ее имя проплывает в моем сознании. Физический укол боли в груди, когда я вспоминаю, как она стонала мое имя.
Я хочу услышать их снова. Почувствовать вкус вишни на ее языке. Почувствовать свою кожу на ее коже, потому что впервые мое тело не бунтует против этого.
С тех пор, как я себя помню, мой разум был оружием. Всегда острое, готовое разорвать мир на две части. Он был отшлифован и превращен в нечто смертоносное, что можно было использовать практически против всех.
Но между ее бедер было тихо. В ее объятиях было совершенно пусто от суматохи и мыслей. Единственное другое место утешения, где я чувствую себя так же — это игра на пианино.
Клавиши помогают мне потеряться.
Она заставляет меня хотеть.
Хотеть того, на что я не имею права, того, с чем я не могу справиться.
А таким людям, как я, опасно хотеть. Жаждать. Потреблять.
 — Нуждаться в людях — значит потерпеть неудачу, Александр. Желать — это для слабых. А ты слаб, мой мальчик? 
 Мои руки рвут мои волосы, проталкивая их сквозь белые пряди и вытягивая. Вода капает на меня непрерывными каплями, когда я наклоняюсь и открываю легкие.
— Блядь! — Я реву, как никогда громко мой голос звучит в моих ушах.
Кричу, пока пар плывет вокруг меня, кричу до тех пор, пока не почувствую, что моя грудь хрипит от дискомфорта, а каменные стены сотрясаются.
Мой разум хочет убить все, что касается Лиры, уничтожить все мысли, которые крутятся вокруг нее и разрывают ее на части, пока не останется ничего.
Но мое тело хочет сохранить ее.
Моя плоть слаба, непреодолимые гормоны пытаются взять верх над всей многолетней дисциплиной, которой я овладел. Одной причудливой, любящей жучков девушки достаточно, чтобы разрушить все, что я построил.
 Лира. Лира. Лира. Лира. 
Я выцарапываю ее имя на стенах своего разума, отчаянно пытаясь отмыть его после каждой строчки. И снова кричу, это чувство слишком сильно для меня. Есть причина, по которой я держался в стороне. Почему я игнорировал ее в первую очередь, избегал находиться с ней в одном пространстве.
Я знаю, кто она для меня.
 Лира. Лира. Лира. Лира.  
Чувствую, как мой голос начинает поддаваться. Я дал ей слишком много времени, чтобы гноиться внутри меня. И я позволял этому продолжаться, позволял этому захлестнуть все.
 Что бы подумал твой отец, если бы увидел это, Тэтчер? Как ты думаете, твой отец сделал бы что-то настолько драматичное? Его бы это вообще волновало?