Кровь, которую мы жаждем (ЛП)

 Я практически чувствую, как перо движется по бумаге моей жизни, стирая все, что я знала раньше, и превращая меня в кого-то другого. В кого-то, кого я не знала, не могу узнать.
 Генри, как называла его моя мать, восстанавливается невероятно быстро, кружась вокруг себя с первой настоящей эмоцией, которую я видела в его глазах.
Гнев.
 Это видно по его лицу и по тому, как напряжены его движения. В том, как он хватает ее за волосы, запутывает пальцы в мягкий цвет мокко, а затем дергает ее туда, где она когда-то стояла. Только на этот раз она не стоит на ногах, а лежит на полу.
Стук костей о дерево заставляет мои зубы пульсировать, затхлый вкус крови заполняет мое горло, и я понимаю, что прикусил свой собственный язык.
 Я всасываю собственную кровь в горло, чтобы утолить жажду, глотаю снова и снова, чтобы оставаться спокойной. Крови так много, что вкус теряет свою горечь и становится сладким.
 Как конфета.
Моя мать сейчас стоит передо мной — ну, в основном перед дверцей шкафа. Единственный человек в комнате, который знает, что я здесь и тихо прячусь внутри. Она опускается на колени, смотрит прямо в щель в двери, неосознанно устанавливая зрительный контакт со мной.
Никогда не видела ее такой.
 Такой испуганной. Такой сломленной.
Она всегда была ярким примером сильной матери-одиночки. Биолог, работающая полный рабочий день, удостоенная наград, которая никогда не позволяла тому факту, что она женщина, помешать ее успеху. Она требует совершенства от себя, а иногда и от меня. Но она всегда знает, как переступить черту. Быть заботливой, опекающей и материнской, но в то же время подталкивать меня к тому, чтобы быть лучшей.
Как я смогу понять, что такое лучшая версия себя без нее?
Рыдание пытается вырваться из моего рта, но я мучительно запихиваю его, закрывая рот маленькими ладошками, так как слезы продолжают падать, не собираясь останавливаться. Она сидит и смотрит на меня, пока ее губы не начинают шевелиться, беззвучно произнося.
— Я люблю тебя, Скар. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.
Она повторяет это снова и снова. Тихое обещание. Уверенность. Надеясь, что она сможет сказать это столько раз, что я никогда не забуду, каково это — быть любимым ею. Она надеется, что сможет сказать это столько раз, что это останется на всю жизнь. Чтобы даже если буду без нее, я никогда не остался без ее любви.
Знаю, что она меня не видит и не слышит, но я протягиваю к ней руку. Я хотела бы быть больше, хотела бы быть сильнее и проглотить свой страх, чтобы защитить ее, но я просто не могу двигаться.
 Я просто не могу...
 — Мне всегда нравилось, какая ты вздорная, Фиби, — ворчит он. Глухой звук его ботинок, стучащих по полу, заставляет меня вздрогнуть. Мои затуманенные глаза улавливают блеск чего-то блестящего в лунном свете, но прежде чем я успеваю понять, что это, уже слишком поздно.
 Одна большая рука тянется вперед, снова опускаясь на ее волосы. Только на этот раз он не бросает ее на землю. Генри подхватывает ее и прижимает к своей большой груди. Моя мама падает на него с гулким стуком.
Мои руки пытаются закрыть уши, когда она начинает кричать,но пронзительные отголоски ужаса проникают сквозь мои маленькие руки. Он звенит в моей голове, погружается в мои вены, отпечатывается в моей душе, чтобы каждый раз, когда я буду закрывать глаза в будущем, я слышала только крики моей мамы. Ее страх. Ее печаль.
 Не заметила, что закрыла глаза, может быть, потому, что темнота спокойнее того, что происходит передо мной. Неизвестность безопаснее.
Какая-то часть самосохранения внутри меня знала, что я не выживу, наблюдая за тем, что он собирается сделать. Я и так теряю себя в этот момент; вид чистой агонии на ее лице разрушит меня полностью, и я никогда не смогу выйти из этого шкафа.
Я сжимаю голову между ладонями до боли. Мои уши пульсируют от давления, но я все еще слышу ее, слышу его — его ритмичные всплески дыхания, вырывающиеся из легких, шорох его тела, борющегося с ее телом. Неважно, как сильно стараюсь, я в плену пыток моей матери.
 
 Она неосознанно предоставила мне место в первом ряду перед финалом своей жизни.
 Клянусь, я чувствую, как с каждым криком от меня откалываются частички. Раньше я была хрупким стеклом, стоящим на полке, нетронутым и в первозданном состоянии, но теперь моя полка грозит рухнуть подо мной. Каждый высокий крик раскалывает меня, снова и снова. Проходит несколько секунд, и от меня на полу остаются лишь осколки стекла.
Должны пройти часы, а может, это всего лишь несколько томительных минут. Все, что я знаю, это то, что пот начал пропитывать мою пижаму, и я наконец-то могу отгородиться от шума. Звук моего собственного сердца настолько мощный, что он перебивает крики.
 Я ослабляю нагрузку на уши, мои чувствительные барабанные перепонки улавливают малейшие звуки. Они болят и вздрагивают, готовые отпрянуть от очередного крика.
 Но ничего не происходит.
Крики прекратились, их сила полностью иссякла. Не слышно ни приглушенного стона, ни неловкого ворчания. Они остановились. Совершенно несуществующие.
Тишина, какой я никогда не знала прежде, висит в воздухе, такая плотная, такая осязаемая, что я чувствую, как ее тяжесть давит мне на грудь. Мои плечи. Всю верхнюю часть моего тела. Это тишина, которая цепляется за могильные плиты и дышит вместе с ранним туманом теплым утром.
Она не похожа на ту тишину, которую я ощущаю в лесу за домом, или на ту, в которую я погружаюсь, когда кормлю змей. Нет, это форма покоя. Под пологом изумрудно-зеленых сосен я не чувствую ничего, кроме спокойствия. Лес — это тишина, наполненная крошечными шорохами, которые многие никогда не слышат.
Не совсем так.
Я не виню их, вы не замечаете, пока действительно не потратите секунду на то, чтобы прислушаться, почти приложив ухо к влажной земле и ожидая. Шелест листьев, когда ветер шепчет секреты. Сверчки и лягушки перекликаются. Щелканье веток, крики птиц. Даже сами деревья, кажется, пульсируют от вибраций.
Это не тишина в лесу.
Это абсолютная тишина. Все звуки поглощены, как будто шум провалился в пустую черную дыру.
Это смерть. Я не могу дышать. Знойная жара, поглощающая меня в этом чулане, похожа на инферно и мое горло сжимается, отчаянно требуя воздуха, облегчения.
Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, умоляю кого-нибудь, кого угодно.
 Верните крик. 
 Знаю, что несколько минут назад я просила в своем собственном разуме прекратить это, но я не имела в виду это. Нет, никогда так. Будь осторожна в своих желаниях, верно? Это вселенная преподносит мне урок? Учит меня, что желания имеют последствия?
 Пожалуйста, кто-нибудь, верните крик обратно.  
Хочу кричать эти слова во всю мощь своих легких. Я хочу разразиться этой молитвой на весь мир — может быть, если я буду достаточно громкой, я растревожу сильных мира сего, и они окажут мне эту услугу.
Но чем больше я думаю об этом, о реальности моей отчаянной мольбы, тем тише я становлюсь и тем больше пустота в моей груди.
Если она не кричит, значит, она не борется с ним.
А это значит, что она больше не дышит.
Она больше не жива.
Не желаю криков, я желаю, чтобы моя мать вернулась в мир живых. И я знаю, так же, как знала, когда пойдет дождь, что ее душа ушла, оставив мне только ее пустое тело.
 Я привыкла слушать равномерные взлеты и падения ее груди — это убаюкивало меня во сне почти каждую ночь, а теперь... теперь ничего нет.
Только тишина.
Пустота.
Я физически ощущаю нутром момент, когда ее сердце останавливается. Может, это горькая неподвижность в ее теле, а может...
Это потому, что я чувствую, как что-то внутри меня ломается.
Переломилось пополам. Как будто в моем сознании отключается свет. Свет, который всегда был там, вел меня по жизни. Выключатель, который я никогда не замечала, внезапно щелкнул, и все, что я чувствую, это... холодную незаинтересованность.