Время любви

– Винченцо, пожалуйста! – взмолилась Сесилия. – Отпустите меня, Винченцо!
– Лейтенант Винченцо! – с перекошенным от ненависти лицом прошипел он.
– Да, да, простите, лейтенант Винченцо, – быстро поправилась бедняжка.
Одним прыжком он вскочил на ноги и рывком поднял ее. Смерив девушку долгим презрительным взглядом, он по-звериному ощерился.
– Черт с тобой, топай отсюда. Туфли только оставь. Слышишь? Разувайся, когда велят. Ха, небольшой сувенир из Рима! Здорово придумано.
Сесилия сбросила туфли. Только бы поскорее оказаться на улице! Винченцо поймал ее руку и стал разжимать кулак. Сморщившись от боли, она пискнула:
– По-моему, у меня перелом!
Он брезгливо выпустил ее левую руку и принялся застегивать штаны. Справившись с этим делом, Винченцо, не глядя на сервант, схватил плитку «Херши», сунул ее в правую руку Сесилии и сжал пальцы девушки. Потом выдернул ремень и огрел ее по ягодицам – с оттяжкой, несколько раз подряд.
– Давай убирайся отсюда, шлюха! Беги!
Новый удар настиг Сесилию, когда она уже выскочила за дверь.
 
Глава 2
 
Марк размеренно шагал по мостовой, усеянной осколками стекла из витрины немецкого магазина, который подвергся разграблению сразу после освобождения. Откуда ему было знать, что всего несколько минут назад, в кровь изранив босые ступни, по этим же осколкам промчалась Сесилия?
В приятно расслабленном состоянии он шел по улицам, где когда-то в детстве жила его мать. Ужин с дядей прошел в очень милой, даже уютной обстановке, и теперь Марк с какой-то умиротворенностью вспоминал свою семью. Даже болезненная тоска по Фрэн и детям, Руфусу и Эми, поутихла и не так рвала душу.
В Италии Марк провел три лета, но это было еще до войны, до смерти бабушки. С тех пор, кажется, прошла целая вечность. В Риме, правда, он бывал нечасто, все время проводил в Тоскании, на бабушкиной даче.
Сейчас на груди Марка красовалась медаль «Серебряная звезда» за отвагу, в связи с чем дядя-генерал поглядывал на племянника с особой гордостью. Ужин проходил в доверительной атмосфере и вскоре из некой обязанности превратился для Марка в истинное удовольствие.
А ведь когда-то он видел в дяде всего лишь холодного и неприступного военного, которого его довольно легкомысленная тетушка Салли выбрала себе в мужья. Теодор Картрайт, отец Марка, будучи официальным опекуном Салли и ее старшим братом, этот выбор одобрил. Таким образом генерал вошел в их семью.
Отец… Нелегко быть сыном такого сильного, властного и непреклонного человека, как Теодор Картрайт. Марк с великим трудом мог вспомнить те редкие моменты, когда отец бывал им доволен. Да уж, похвалы от него не добьешься… Зато теперь он увидит «Серебряную звезду» на груди сына, и это наверняка растопит его сердце.
Теодор Картрайт прославился своим высочайшим патриотизмом. Он был твердо уверен в двух вещах: в неполноценности представительниц слабого пола и в абсолютном превосходстве Соединенных Штатов над всеми остальными государствами. В основанной им фармацевтической компании все – от членов совета директоров до последнего клерка – знали о том, что их босс является прямым потомком Авраама Линкольна. Девиз компании – «Все за Родину» – был придуман самим Картрайтом, и он придирчиво следил, чтобы подчиненные неуклонно его придерживались.
С юных лет Теодор Картрайт любил повторять, что до тридцати он не женится. И действительно, его свадьба состоялась в день тридцатилетия. Излишне говорить, что этого события с трепетом ожидали все, кто знал Картрайта как человека, привыкшего держать слово.
Его безграничный патриотизм был широко известен, поэтому никто не сомневался, что в невесты Картрайт выберет стопроцентную американскую красавицу с безукоризненной родословной. Когда было объявлено о его помолвке с Лючией, очаровательной дочерью итальянского посла в Вашингтоне, это вызвало в определенных кругах чуть ли не скандал. Поползли всевозможные сплетни. Как же! Мало того, что иностранка, так еще и католичка!
Однако Теодор Картрайт быстро заткнул рот всем сомневающимся в его любви к родине: «Только полный идиот может думать, что патриот и фанатик – одно и то же!»
 
В действительности же под этим безапелляционным утверждением скрывалась растерянность. Хотя Картрайт решил жениться именно в тридцать лет, в его планы совсем не входило влюбляться. Но жизнь распорядилась иначе – от любви он просто-напросто потерял голову.
– Дорогая, – спросил Картрайт, изнывая от нетерпения, – согласна ли ты обратить свои верноподданнические чувства на Америку?
– Если твой неожиданный вопрос можно истолковать как предложение руки и сердца, – ответила красавица, – то хочу сказать одно: страна моего мужа станет и моей страной. – Чуть помедлив, она добавила, опустив длинные ресницы: – И, конечно, страной моих детей.
Дальше говорить она уже не могла, ибо Теодор стал покрывать страстными поцелуями ее вспыхнувшее от смущения лицо.
А когда он наконец отстранился, она со всей серьезностью проговорила:
– У меня одно условие: если уж я позволю моим будущим детям быть американцами, то ты должен согласиться, чтобы они были американцами-католиками.
Напрягшийся было Теодор с облегчением улыбнулся:
– Ты хочешь сказать – американскими католиками. – Впившись в лицо любимой долгим испытующим взглядом, он спросил: – И сколько же американских католиков ты намереваешься мне родить?
– Это все в воле Божией.
Детей у них было двое.
Вопрос о том, что Марк пойдет по стопам отца, даже не обсуждался, однако Теодор подчинился требованию жены, чтобы мальчик сначала окончил Гарвард по курсу права. По мнению Картрайта, хотя Лючия и была женщиной, то есть существом неполноценным, но образование детей входило в ее компетенцию, и она с этим успешно справлялась.
До восьми лет Лючией занималась бонна-англичанка, с которой она говорила только по-английски. В дальнейшем Лючия изучала французский и немецкий и говорила на всех этих языках так же свободно, как на своем родном.
Когда у нее появились собственные дети, Лючия твердо решила привить им любовь к языку и культуре Италии, их второй родины, но делала это без особого нажима, чтобы не вызвать обратной реакции.
Благодаря стараниям матери Марк чувствовал себя как дома в Вечном городе, в котором так редко бывал, но который так сильно любил.
Как же все чудесно, думал он, возвращаясь на квартиру графини. Ужин с дядюшкой прошел как нельзя лучше, Рим освобожден от немцев, скоро закончится долгая, кровопролитная война. Марк ощущал в душе такую необыкновенную легкость, что даже готов был простить себе трусость, из-за которой, не будь рядом Винченцо, он бы как пить дать погиб на том минном поле.
Отличное настроение мгновенно испарилось, едва Марк вошел в квартиру графини. Перед ним предстала жуткая картина: Винченцо в полной отключке валялся на диване с исцарапанным в кровь лицом. Стало ясно, что отныне его судьба принимает иной оборот.
С мрачным лицом Марк стоял над храпящим другом и своим спасителем, потом из его груди вырвался тяжелый вздох, скорее похожий на стон. Впереди явственно вырисовывалась встреча с военным трибуналом! А уж если там возьмутся за дело, то непременно раскопают доказательства его малодушия и выведут Марка на чистую воду. Марк нервно провел пальцами по «Серебряной звезде» – награде за отвагу и доблесть, на которую он не имел никакого права. И знал об этом еще лишь один человек – Винченцо.
Даже в свете происшедших ужасных событий Пьетро Тортелли так и кипел от злости на Сесилию. Эта девчонка не смеет указывать ему, как надо поступать! За доктором, видите ли, бежать не надо, а следует немедленно обратиться в полицию. Хм, яйца курицу учат!
Нет уж. Своим стыдом он не станет делиться ни с врачами, ни с полицейскими, уж лучше расскажет обо всем, что случилось, этому прославившемуся на весь город иностранцу – ирландскому священнику Доннелли. В жизни бывают моменты, когда человек чувствует себя не только более свободно, раскованно, но и в большей безопасности, если доверяется незнакомцу, с которым ему вряд ли придется встретиться еще.