Шарлатан (СИ)

Эту пастилу она скручивала в рулончики, которые завертывались уже в другую бумагу (по виду похожую на пергаментную) и все это немедленно отправлялось в ледник. Оказывается, и такой у нас был, причем лед в нем даже до сентября растаял далеко не весь. А на мой вопрос, почему бы яблоки просто не высушить, баба Настя только улыбнулась и ответила, что сушеные яблоки хранить будет негде. То есть где-то до ноября будет негде, а до ноября яблок получится еще много насушить. И у меня в этом даже сомнений не было: уж насколько мне казалось, что на этой яблоне яблок много, но стоящая неподалеку антоновка вообще была вся увешана и выглядело это так, будто на дереве яблок было больше чем листьев (хотя если по весу считать, то так оно и было). И антоновку она тоже в пастилу добавляла: яблоки-то понемногу сами падали и упавшие тут же в переработку и шли. Ну, те, которые люди съедать не успевали — но успевали есть в основном все же коричное, так как антоновка было еще очень кислой.
  
Однако такая заготовка на зиму приводила к тому, что в доме было очень жарко, ведь печь уже с середины августа топили дважды в день, так что я почти все время проводил на улице. В компании других местных детишек, правда, большей частью все они были меня заметно старше. А если начистоту, то в компании я был самым младшим, а меня оттуда не прогоняли, скорее всего, потому, что я уже и разговаривать довольно неплохо умел, и даже рассказывать остальной детворе всякое интересное. Причем откуда все это интересное у меня в голове появлялось, я пока еще не разобрался, но это никого и не интересовало, даже меня. Но все же большей частью я не говорил, а слушал, что говорят другие — и этим другим люто завидовал. Потому что старших в этой компании отцы уже и в Ворсму свозить успели, а Ворсма — это ведь город, и там даже электрическое освещение есть!
Фантазии детей, рассказывающих о городских чудесах, могли бы позавидовать братья Гримм вместе с Ш. Перро:
— Там по скрученным проводам течет ток, а ток этот горит куда как шибче керосина и его даже поджигать не надо!
— А как от там течет?
— Просто провода — это трубочки такие медные, как у Евсеевых в аппарате, но очень тоненькие. И трубочки эти тоже скручены, чтобы ток лучше остывал. А еще там специальный кран стоит, которым ток то закрывают, то открывают когда свет нужен.
— У Евсеевых в аппарате никакого крана нет! И их милиционеры точно поймают и в тюрьму посадят!
— А тут есть. А Евсеевы не нарушают ничего, они же не из хлеба у себя все делают, а из березового сока или из яблок, или вообще из рябины — а рябина никому не нужна! Поэтому милиционеры их ловить не будут, а еще и спасибо скажут!
Самогон, как я узнал от ребятни, в деревне гнали почти все. Но если раньше и змеевик имелся почти в каждом доме, то в последние лет несколько все гнали, пользуясь аппаратом у этих Евсеевых. Потому что у них все было сделано «по науке», медная труба змеевика даже посеребренной внутри была, а аппарат вообще официально зарегистрировали: старший сын в семье работал в Ворсме аптекарем, и он своего отца и брата оформил как «артель», изготавливающую лекарственные настойки. И они действительно эти настойки делали, но ведь не круглый год и далеко не каждый день. А отказать соседям в «аренде» аппарата, причем тем соседям, которые их заведение дровами снабжали и в значительной степени сырьем, у них и мысли не возникало. Поэтому народ в деревне в основном пил продукт собственного приготовления, но все же пил в меру, и обычно запасенных пары дюжин бутылок (в основном поллитровых) всем хватало на год пития. То есть хватало на все праздники в году. А отдельные товарищи, использующие продукт «магазинный», считались кем-то вроде «мажоров». Например дядька Алексей, который «самопал» мог пригубить только на большой праздник.
Интересно, что в деревне на самом деле самогон гнали исключительно из «даров дикой природы», и большую часть гнали из березового сока («укрепляемого» при брожении березовым же сиропом), или из яблок — но и тут в работу брались только дички из лесу, поскольку «свои» яблоки люди все же в качестве еды запасали. Ту же пастилу делали, или просто сушили в огромных количествах. И хранили высуженные яблоки (и грибы) просто на чердаках, а когда я спросил бабу Настю, почему запасы всякие вредители не уничтожают, она, с доброй, как обычно, улыбкой сказала, что «на чердак вредителям ходу нет». И в очередной своей сказке рассказала, как в деревне такие дома строят, в которых чердаки всегда «чистые».
Дом здесь строился обычно два года. В первый год заготавливали сруб и ставили его «на усушку», и отдельно готовили «пропитку» для нижних венцов: про какие-то каменные фундаменты в деревне никто и не слышал. А на второй год сруб уже ставили на место и даже крышу (драночную) над ним ставили, но в доме еще жить было нельзя. А все второе лето тратили на подготовку чердачного утеплителя, который только уже поздней осенью на место клался. И только после того, как утеплитель был уложен и поверх него настелены доски чердачного пола, в дом можно было въезжать. А вот раньше въезжать было нельзя: «жилой дух» как раз и приманивал всяких вредителей, а вот вывести их после этого становилось исключительно трудно.
И я понял, почему дом, выстроенный больше ста лет назад, так и стоит, ничуть не сгнив: у нас мало что нижние венцы были из лиственницы сделаны, так их еще и обработали правильно. В качестве основного «реактива» для пропитки бревен использовался отвар обычной махорки, и махорка же применялась в качестве чердачного утеплителя. А в результате и в бревнах всякие древоточцы и грибки не заводились, и на чердак не лезли ни насекомые, ни мыши. Но чтобы построить дом, махорки требовалось ну очень много, так что на второе лето строительства застройщик вообще жил «милостью соседей», так как у себя он одну лишь махорку в этот год и выращивал. Собственно, эта «традиция» и была основной причиной, по которой деревня за сто лет не выросла раз в десять: мало тут домов строилось, а любой новый дом «в графике строительства» появлялся лишь по согласованию со всеми соседями, которые заранее готовились «застройщика» кормить целый год…
Кстати, в амбарах каждый год летом полы и стены отваром махорки обрабатывали, а вдоль стен на полу были сделаны дощатые желоба, в которых тоже махорку насыпали, и эту махорку каждый год меняли на свежую, поэтому, вероятно, и зерно в них лежало ни мышами, ни жучками не пожранное. Знал все же народ, как продукт обезопасить, и знанием пользовался. Я еще во время бабынастиного рассказа подумал, что про махорочный утеплитель я что-то где-то уже слышал: вроде такой же в Московском Манеже применялся — но мысль эта лишь промелькнула в голове на мгновенье и пропала. Понятно, почему пропала: когда тебе год с небольшим, как-то о постройке своего нового дома думать и рановато. Хотя дома — они ведь разные бывают.
В сентябре поспел подсолнух и женщины в доме его с огорода быстро собрали. Подсолнухи на огородах в деревне все выращивали, а еще немного подсолнухов сажали на поле за деревней — но и там им сильно не увлекались. А в деревне обычно под подсолнух занимали с сотку огорода, и причина мне была понятна: семечки тут использовались в основном для добычи масла, а масло все же не ведрами на кухне тратится. В деревне у многих были свои собственные прессы для выжимки масла, небольшие (и почти у всех — «самодельные», то есть их на заводе главы семей для себя делали), винтовые. И работали они просто: в них засыпались прожаренные семечки (очищенные, конечно), кто-то крутил ручку (такую же, как на мясорубке), и из носика с другой стороны вытекало масло. А когда ручку крутить становилось уже невмоготу, ее крутили уже в другую сторону и когда пресс «открывался», из него вытаскивалась «таблетка» жмыха, после чего процесс повторялся. Все вроде просто, но не настолько просто, как людям хотелось: масло это, если его тут же в ледник не поставить, где-то через месяц прогоркало. В подполе оно прогоркало месяца через два, в леднике могло и до весны продержаться Оно и понятно: из пресса масло выходило мутное, в нем и остатки семечек были, и, что портило масло больше всего, фосфолипиды. Которые, кстати, в воде очень неплохо вроде бы растворяются…