Корректировка 2 (СИ)

Я немного отвлекся, наблюдая за её красивым профилем, но потом до меня дошел смысл слов.
— Все должности продаются и покупаются! Ректор моего Железнодорожного — двести тысяч! Чтоб поступить, взятку дай… В Мед — тридцать тысяч, в Универ — двадцать, в мой — десять, а в Нархоз — аж сорок! У кого денег нет, из аулов, натурой везут: баранами, бочками с коньяком и медом, флягами с икрой.
Так и студенты, которые так поступили — такие же бараны — на пятом курсе таблицу умножения не знают. Чтоб экзамен сдать — от пятидесяти до ста рублей вынь да положи! Это только то, что я точно знаю… и везде так, во всех министерствах и в милиции с прокуратурой и в партийных… — тут, она зажала рот ладошкой и тревожно оглянулась по сторонам. — Что-то я разболталась… нельзя мне пить…
— Я тебя не выдам! — с серьезным видом кивнул я.
— Правда? — с надеждой посмотрела Лейла.
— Честное пионерское, чтоб я лопнул!
Она прыснула в кулачок.
Пока мы так беседовали, к нам, с периодичностью в пять минут подходили брюнеты, с усами и без, в пиджаках и без и спрашивали разрешения потанцевать с моей прекрасной дамой.
Лейла бросала на них суровый взгляд: «не танцую».
Брюнеты испарялись, их место занимали другие претенденты.
Но Лола не хотела танцевать, она хотела обличать. Она рассказывала мне про детскую преступность и наркоманию в Баку.
— Трое учеников вечерней школы, при Сумгаитском шинном — затащили учительницу после уроков в подсобку и изнасиловали. Как тебе картинка? А они, между прочим, ударники коммунистического труда! Хороши, ударнички?
В семьдесят первом году в Азербайджане было арестовано больше сорока тысяч несовершеннолетних парней и девушек, за тяжкие преступления — кражи, насилия, убийства. Куда это годится? Это социализм?
Открылась гигантская афера с квартирами. Арестовали и судили, практически в полном составе два райисполкома — Октябрьский и 26 Бакинских комиссаров. А подельники какие! Министр Рагимов, председатель райисполкома Караев, зампред Лунева, несколько секретарей райкомов. Пять судебных разбирательств и что — большинство жуликов оправданы. Это куда годится, я спрашиваю?
Я был сражен этим напором нравственности и тупо внимал, попивая водку, изредка бросая неопределенные междометия.
Ресторанный оркестр, меж тем, выводил лирические мелодии, под которые так удобно медленно кружиться в полутьме, аккуратно прижимая к себе партнершу. Вот и мне бы покружиться с Лолой, а я бездарно трачу время, выслушивая про проворовавшихся секретарях райкомов. Какое мне до них дело?
— Откуда ты все это знаешь? — наконец поинтересовался я.
— У папы друг, полковник КГБ. Когда в гости приходит, рассказывает.
Тут она спохватилась и глянула на часики.
— Вот я кулема! Полтора часа лекции тебе читаю, а меня всего на два часа отпустили.
— На два часа? — поразился я.
— Это Баку, дружок! Порядочная девушка — облико морале! Кстати, «Бриллиантовую руку» у нас тут снимали в Старом городе. Взял бы меня в Ленкорань, все могло бы быть по-другому.
— Черт! — выругался я.
— Не поминай Иблиса! — наставительно сказала Лола. — Пойдем лучше, потанцуем.
И мы потанцевали. Немножко я всё же её потискал, мимолетно, украдкой поцеловались… и, собственно, и все.
— Какие у тебя планы? — спросила Лола перед расставанием. — Надолго еще здесь? Мама нашла солидных людей, которым твоя помощь нужна.
— Не знаю, — честно сказал я, — может отъеду куда, ненадолго, а что за люди?
— Большие люди! Так что не пропадай, звони.
— Обязательно, — заверил я, — а ты сама-то, что планируешь?
— Я через месяц в Москву уезжаю, в аспирантуру поступать.
— Ну, за месяц-то всяко увидимся… тем более, люди, говоришь, какие-то…
— Людей-то полно, но ты же не хочешь заниматься всеми подряд.
— Не хочу, — согласился я, — верней, не могу. Силёнок маловато.
— Спасибо, тебе Гриша, за меня и за маму! Что силёнки потратил. Не провожай, Мамед меня встретит.
И она ушла. Я проводил взглядом её тоненькую фигурку, грациозно покачивающуюся на каблучках, и испытал приступ светлой грусти.
 
За соседним столиком сидели две расфуфыренных девицы и изучающе-призывно смотрели на меня. В их взгляде была смесь сочувствия со злорадством — красивая телка свалила — значит не сошлись в цене. Я сдержал улыбку и отвернулся: в Баку не принято улыбаться незнакомым женщинам — могут расценить как приставание и предъявить. Впрочем, судя по их размалеванным физиям, в этот поздний час они находились здесь именно для этого. Но светлая грусть уже накладывала на меня определенные обязательства: не успев расстаться с несостоявшейся невестой не стоило общаться с девицами легкого поведения.
Официант приблизился с вопросительным видом. Я вспомнил, что чаю мы так и не попили. Да хрен с ним с чаем, неси-ка ты братец коньяк. Он удалился. А я взял дольку аккуратно порезанной айвы, вдохнул ее аромат. Плоды были сладкие, без единой червоточины.
Тем временем накал веселья только нарастал. Посетители ресторана в этот вечер, набитого под завязку — шумели все громче.
И тут оркестр исполнил: «Ты уехала в знойные степи, я ушел на разведку в тайгу…» композитора Пахмутовой, этим напрочь распаковав зал. Баку нефтяная столица — геологи здесь в почете. Петь в оркестре эту песню было похоже некому, да и не надо было ее петь, а просто сыграть в соответствующей обработке и достаточной длительности, чтобы аудитория, так или иначе похожая образом жизни на геологов, могла вначале раскрыть сердце, а потом углубиться в него и подумать.
«А путь и далек, и долог, — тянул весь зал, — и нельзя повернуть назад. Держись геолог, крепись геолог — ты солнцу и ветру брат!»
— А теперь, — объявил руководитель оркестра, он же пианист, — перед уважаемой публикой выступит широко известная в нашей солнечной республике и не только… певица Элла!
Я было взявший паузу, проникшись пафосом геологов, повернулся к эстраде, и замер, пораженный — Элла была немыслимо хороша. Светлые кудри, стиснутые заколкой, упрямо не желали томиться в заточении, одна прядь все время сваливалась на высокий лоб, и певица отправляла ее обратно, грациозным движением тонкой руки. Изящная фигура угадывалась под легким платьем из голубого шелка, простроченного какими-то блестками и усыпанного стразами. Стоило увидеть ее на эстраде — и ты пропал!
Для начала она исполнила моду момента: «Пампам, пам-па-ра-ра-ра-пам», и распакованные предыдущим, сердца слушателей выдали ей бешенные аплодисменты. Следующим было:
— Где-то на белом свете! Там, где всегда мороз! — пела Элла, а я сидел, онемевший, слабо соображая, как в миниатюрном теле может скрываться такой глубокий пьянящий голос? Мурашки бежали по коже. — Трутся спиной медведи о земную ось!
Надо сказать, что и оркестр был очень неплох
Чистый звук печальной трубы, пустынный зов саксофона. Парень с контрабасом с идиотскими баками на бледном лице, вел себя, как положено джазовому контрабасисту: где надо дергал струну, где надо отбивал такт ногой или сгибался в показном экстазе, отдавая поклон струне. Ударник извиваясь как эпилептик, лупил по свои барабанам и тарелкам, а пианист выглядел упоровшимся в край, но играл как бог.
«Цыганочку, цыганочку спой!» — загоношилсь люди.
— Под вашу ответственность! — весело сказала Элла. — И-и-и, начинаем! Ой, мама — мама — мама, люблю цыгана Яна. Ой знайте, знайте дети, что есть любовь на свете…
Настало время экспромтов.
Оглядевшись, я увидел благообразную седовласую старушку с корзиной цветов. Она бродила среди столиков и приставала к мужчинам, которые были в компании с дамами, втюхивая свой товар. Те в основном отнекивались — цветы шли по двойному тарифу.
Меня она по понятным причинам игнорировала. Для кого мне покупать цветы, не для двух же марамоек за соседним столиком.
Тогда я сам подошел и за полтинник забрал оставшиеся розы вместе с корзинкой. Еще через несколько секунд, я оказался возле Эллы и поставил корзинку возле её ног.