Поступь империи: Поступь империи. Право выбора. Мы поднимем выше стяги!

Этим недостатком являлось недовольство нынешней, как бы это сказать, пропагандой священнослужителей. И мне, если честно, не совсем понятны мотивы главы Церкви, который терпит этих недовольных, да еще к тому же и талантливых священников в будущем. Даже мне известно, к чему приводят неурядицы в такой структуре, как Церковь, – к реформам! А ведь реформы Церкви – это кровь людей, а большие реформы – это гибель целых поколений!
«Что ж, думаю, мы не станем искать славы современных раскольников. Нам просто нужен человек с незашоренным взглядом на свои недостатки, разбирающийся в таком темном деле, как человеческая душа, – откладывая последний лист отчета, подумал я. – Пожалуй, с этим Варфоломеем я должен побеседовать как можно скорее, а уж потом двигаться дальше. Хотя все нынешние приготовления необходимо уже заканчивать…»
Разобравшись с неотложными делами, я отправился в Москву – решать и без того отложенные на непозволительный срок проблемы. Компанию мне составил Михаил, рассказывая по дороге о своих путешествиях по Руси. Что и говорить, много их у него было, отец все же не абы кто! Вот только был один большой минус – дороги. Дороги на Руси-матушке… хм… Их тут вообще нет!
Насобирав шишек в свою первую поездку в Рязань, я отказался от большого кортежа и карет, сделав ставку на скорость коней. Но вот только я не учел одного форс-мажорного обстоятельства. Ночью перед поездкой прошел неслабый ливень, и теперь дороги представляли собой трясину грязи, смешанную кое-где со щебнем. И это в середине мая! Да, дела… Я-то думал, что историки приукрашивают одну из двух главных бед Руси, ан нет: ужас Наполеона, и правда, таковым и оказался.
Так что, выехав в середине недели, я смог добраться до своей московской обители только к субботе, вымотанный и обозленный на себя и весь белый свет. Хорошо хоть Миша скрашивал ощущения от часов постоянной тряски в седле, иначе я бы точно кого-нибудь загрыз.
Как бы то ни было, преодолевая препятствия и собственную лень, я на следующее утро все же добрался до кабинета епископа, названного, наверное по недоразумению, одним из прислужников кельи. Пройдя в светлую комнату, я заметил сидящего за столом маленького мужчину с полностью седыми волосами, увлеченно строчащего пером на бумаге какие-то заметки. Услышав, что кто-то вошел, старик поднял свои серые глаза и, улыбнувшись, указал рукой на стоящий возле стола стул, обитый кожей.
– Присаживайтесь, ваше высочество, – сказал Иерофан. – Не буду скрывать, мне очень интересно узнать: что привело вас в мою скромную обитель?
– Спасибо. – Вежливость никогда не бывает лишней, вот только надо знать грань между ней и лизоблюдством. – Ну что вы, епископ, неужели я не могу просто прийти к вам для беседы?
– Мне много что говорили о вас, ваше высочество, и дьяки, и служки, хорошо ли, плохо ли – не столь это и важно, – внезапно сказал старик, глядя на свои руки.
– И каково же ваше заключение обо мне, ваше высокопреосвященство? – внимательно посмотрел я на епископа.
– Не знаю. Правда не знаю, но надеюсь узнать сегодня же, после нашего с вами разговора, – улыбнулся старик.
– Ну, коли так, то можно и начать, – согласился я с ним. – И скажу честно: я не ожидал, что наша встреча состоится так скоро. Думал, еще пара деньков у меня есть…
– Почему же? – искренне удивился епископ Иерофан.
– Мне кажется, у иерархов Церкви много дел и без меня, – ответил я как можно почтительней.
И, судя по искорке, мелькнувшей в серых глазах епископа, ответ я дал более чем правильный. Вот только надо еще и разговор поддержать в том же духе. Задачка.
– Ты прав, царевич Алексей, дел у нас много. Но для верных детей Божьих можно сделать и исключение, тем более что таких визитов давненько у меня не было, – с неким сожалением сказал Иерофан. – Остальные дела подождут…
– Я не хотел бы вас отвлекать от более насущных вопросов, но мое дело, если, конечно, мою просьбу можно так назвать, имеет большое значение для меня.
Приняв решение форсировать беседу, минуя получасовую беседу о пустяках, я был вынужден сразу же раскрыть пару карт. Пусть пара пунктов сразу перепадет епископу, главное, чтобы его условия не были кабальными. А в том, что мы сможем договориться, у меня уже сомнений не было.
 
– Интересно, а в чем заключается ваша просьба, ваше высочество? – приподняв брови, спросил Иерофан.
– Мне нужен молодой священник, для того чтобы преподавать богословие в открывающейся под Рязанью школе, – ответил я.
– Всего-то? – удивился епископ. – А мне уж показалось… Так в чем же дело? Вы могли просто написать главе семинарии, и он сразу, как только смог, выслал бы к вам учителя.
– Дело в том, что мне не нужен любой учитель, мне нужен только один-единственный, – нахмурившись, ответил я Иерофану.
– Ах вот как, – прошелестел едва слышно голос старика. – И кто же сей служитель Божий, на кого пал твой выбор, сын мой?
– Выпускник семинарии этого года Варфоломей.
– Неисповедимы пути Господа, но его уже назначили дьяком в одну из деревень на Урале…
– Но он мне нужен, ваше высокопреосвященство, очень нужен, – продолжал я настаивать.
– Даже не знаю, как помочь вам, ваше высочество, трудно дело сие, очень трудно…
– Давайте сделаем так, ваше высокопреосвященство: вы помогаете мне в этом пустячном деле, а уж моя благодарность будет по меньшей мере щедрой… – прервал я Иерофана, многозначительно посмотрев на него.
– Что ж, раз вы, ваше высочество, говорите столь открыто, то и мне позвольте быть с вами до конца честным. Деньги, они, конечно, всегда нужны Церкви, но есть кое-что много важнее этих желтых кругляшей, к примеру, хорошие дружеские отношения… – так же многозначительно посмотрел на меня епископ.
«Старый хрыч! Нет бы деньгами удовольствоваться! – мысленно ругнулся я на него. – Теперь придется во что-то впутываться, не просто же так он от золота-то отказывается! Эх, все равно придется соглашаться».
– Хорошо, ваше высокопреосвященство, думаю, мы поняли друг друга правильно и впредь станем хорошими друзьями, – вставая, поцеловал я протянутый мне епископом крест.
– Ступай с Богом, сын мой, и больше не думай о своем деле, оно решится, – ответил Иерофан, улыбаясь и осеняя меня крестом.
После посещения епископа у меня оставалась свободна еще половина дня, которую не хотелось тратить на пустые и ненужные дела, а хотелось сделать что-то полезное и нужное. Вот только что? Да, вопрос, и на него нет ответа.
Приехав во дворец, я немного расслабился, позволив себе сбросить малую часть того напряжения, которое скопилось во мне за последнее время. Однако долго сибаритствовать мне не дал Михаил, вернувшийся из отчего дома с радостной вестью: у него родилась сестренка.
– Отдыхать надо уметь, так кажется? – усмехнулся я пару часов спустя, наблюдая за тем, как Миша вместе со своим тезкой Михаилом Нарушкиным, капитаном моих гвардейцев, пытаются вытащить пробку из принесенного слугами бочонка заграничного вина. Правда, надо отдать должное, в этот раз им удалось не опрокинуть оный сосуд.
– Ик! – подтвердил мои слова новоявленный братик.
– Есть! – с тяжелым хеканьем выдохнул капитан, поднимая в руке пробку бочонка.
– Да, видимо, об этом вечере никаких воспоминаний у вас, господа, точно не останется.
Мои едва слышные слова потонули в здравицах двух собутыльников.
«А я чем хуже? Ведь надо отпраздновать первую свою победу! Пусть она маленькая, но есть же!» – шелестел внутренний голосок, будто весенняя листва, разгоняющая тоску зимы.
Рано утром, по привычке вскочив с восходом солнца, я попытался совершить свой обычный моцион, но, резко встав с постели, даже не разобранной как положено, схватился за голову, чувствуя, как она раскалывается на две жутко больные половинки.
– О, чтоб его, – прошептали сухие губы, по небу скреб язык, словно наждаком. – Похмелье, мать его…
К горлу подступил противный комок, готовый в любую секунду вырваться наружу, но, пока сдерживаемый мной, застрял на одном месте, самопроизвольно вызывая рвотные позывы. Так долго продолжаться не могло, поэтому утренняя треножная чаша с чистой теплой водицей попалась как нельзя вовремя, иначе слугам прибавилось бы работы.