Вариант «Бис»: Дебют. Миттельшпиль. Эндшпиль
– Лево сорок!
Командир крейсера, первым понявший, что сейчас будет, закрыл ладонями лицо, одновременно плотно зажмурившись и отвернувшись. Далеко между «Кронштадтом» и стрелявшим с треском лопнули шары осветительных снарядов и достаточно быстро погасли. Снова наступила темнота, теперь гораздо более непроницаемая.
Большие недолеты. Странно. Разомкнув веки, он увидел вокруг себя пытающихся проморгаться, трущих глаза руками людей – зажмуриться успели далеко не все. Корабль тяжко разворачивался влево; даже на таком ходу и в относительно спокойном море его маневренность могла бы быть и получше. Впрочем, с «Советским Союзом» дело обстояло вовсе худо, так что надо было радоваться тому, что есть.
Они открывали углы А, как говорят англичане, то есть приводили цель в сектора действия всей главной артиллерии.
Предупредительно подняв руку, Москаленко остановил готового задать вопрос артиллериста и повернулся к связисту:
– Теплосвязью достанем до начальства?
– Так точно, товарищ командир, пока достанем.
– Передать: «Крупный пассажирский лайнер. Затемнен. Вооружен. Прошу указаний». Как там на визире, что скажут?
От рубки до визира можно было, в принципе, докричаться через стекло, но проще было воспользоваться телефоном. Тысячи километров обрезиненных проводов не зря тянули через посты и отсеки – связь на «Кронштадте» была налажена отлично.
– Две трубы, чуть наклоненные, две мачты. Две стрелы или что-то подобное почти рядом друг с другом на юте.
– «Амстердам»?
– Такого быть не может. Но похож.
– Передача с «Союза»: «Огонь не открывать».
– Очень похож на «Амстердам», очень. Как там? «Если что-то похоже на утку, двигается как утка и крякает как утка, так, значит, это утка и есть». Так?
– Так. Но тогда нам нужно что-то быстро разбить. Или сломать. Или выкинуть за борт. Меня очень нервирует такое везение. В природе такого не бывает.
– Да-а-а… Меня, признаться, тоже. Кто как думает: он порожний идет или груженый?
– Шел на запад, значит, порожний.
– Тогда еще ничего. Я имею в виду, тогда попроще цель получается, не такой торт со свечками.
– Чем он по нам стрелял, этот торт?
– Семьдесят шесть мэ-мэ, я полагаю. Пять миль – и недолетом…
– Сигналит…
– А?
– Сигналит, говорю. Как в прошлый раз. Как будто год назад это было.
– Что сигналит?
– Как обычно. «Назовите себя». Далось им это…
– У этого, во всяком случае, капитан не мандражирует. Рацией пользоваться не стесняется, огонь открыл. Сколько, интересно, боеприпасов пойдет, чтобы такое великолепие утопить?
– До хрена.
– А топить сам себя он не будет. А если и будет, то займет это часов шесть.
– А к этому времени здесь будет не протолкнуться, согласен. Что там «Союз»?
– Подходит. Прожектора включил. Нет, выключил.
Линкор, видимо, просто привлек к себе внимание, разразившись длинной серией вспышек сигнального прожектора. В ответ снова тонко хлопнуло несколько пушек, разрывов даже не было видно.
– Пора кончать эту комедию…
Все закивали, ситуация действительно затягивалась.
– Мать моя женщина… Мужики… – Прильнувший к оптике офицер, не разгибаясь, поводил плечами влево-вправо. – Клянусь мамой, там черно от народу.
– Дай!
Москаленко отодвинул кавторанга от стекол, сам припал прищуренным глазом к командирскому визиру, синхронизованному с ночным. Да, действительно, в свете снова включенного Ивановым освещения копошение на огромных палубах лайнера было ясно различимым. «Гос-споди… Сколько же там тысяч человек? – подумал он. – Дивизия? Полдивизии?»
– Почему же он тогда на запад шел?
Каперанг удивленно посмотрел на спросившего. Похоже, последнюю фразу он произнес вслух.
Сбоку шарахнуло, все повернулись вправо и успели увидеть угасающий в темноте сноп огня.
– Соблазнившись удачной наводкой… – понимающе кивнул командир БЧ-2 [130]. – Давно пора.
Линкор дал одиночный выстрел под нос лайнеру, и тот сразу же начал сбавлять ход. «Кронштадт» включил и свои прожектора, добавив света на сцене. Да, здорово похож на «Амстердам». И на палубах полно народа, суетятся у многочисленных шлюпок.
– Не представляю, что сейчас будет. Что делать, главное, непонятно… Как мне повезло, что Гордей Иваныч решать будет… Вот пусть и решает… Сколько же здесь тысяч?..
– Я думал, мы все от радости сбесимся. Никто и не мечтал ведь…
– Топить надо. Топить в темпе и сматываться. Через три часа здесь каждая собака с округи соберется.
– Может, госпитальное судно? Потому и шло из Европы, с ранеными.
– Цвет. Маркировка. Освещение ночью. Пушки какие-никакие. Куда там, к черту, госпитальное…
– На наших тоже красных крестов нет…
– Потому нет, что немцы в них целят не стесняясь! А тут на хрен джентльменство, война с реверансами! Передать на линкор: «Прошу разрешения открыть огонь». Точка. Всё.
«Советский Союз» вместо ответа сам открыл беглый огонь противоминным и универсальным калибрами. Сигнальный прожектор на фоне огня и дыма не читался, теплограмма тоже не проходила по понятным причинам, но кто-то на линкоре догадался и через минуту передал маломощной внутриэскадренной радиостанцией запрещение: справятся, дескать, сами.
Борт лайнера, похожего издали на светящийся серебром в отраженном прожекторном свете спичечный коробок, вспыхивал и рассыпался искрами, иногда закрываясь тонкими водяными столбами близких недолетов. Даже одни шестидюймовки линкора выдавали сорок пять снарядов в минуту на борт.
– Убийство… – шепнул сзади молодой голос. – Ну это же убийство, ну так же нельзя. Ну пусть же шлюпки спустят, а?
Командир обернулся в ярости.
– Убийство?! – Голос Ивана Москаленко был похож на шипение. – Ты говоришь «убийство», недоделок? Когда в таллинском переходе наши сантранспорты пикировщики били, по красным крестам целясь, – это было убийство. Когда гидросамолеты на воду садились и плавающих людей из пулеметов расстреливали на выбор – это тоже было убийство. Когда наши десанты полосовали на пляжах Крыма, в прибое, – это убийство. Где ты был, щенок? Мы санитары моря, на хрен! Не нравится смотреть – прыгай за борт. И еще радуйся, что не нам приказ дали, а сами топят. Убийство было бы по шлюпкам стрелять. И пришлось бы. И, может, придется еще…
– Я вот что напомню всем присутствующим… – Чурило, полностью сохранивший самообладание, был угрюм, хотя и не более, чем обычно. – Бой в море Бисмарка [131]. Читали материалы?
– Так точно… – Голос у виновника ярости командира был совсем тих.
– Доложите.
Старший лейтенант с нечастой среди младших офицеров ленточкой ордена Нахимова на груди нерешительно повернулся к командиру.
– Глухой? – мрачно поинтересовался тот.
– Третьего-четвертого марта сорок третьего… – Голос молодого офицера был нетверд, он все время косился в сторону рубочной щели, где вспыхивало и дрожало яркое белое зарево. – В море Бисмарка, японский войсковой конвой из восьми транспортов с сильным эскортом. Атакован в течение двух дней дважды, с высотным и топмачтовым бомбометанием, «бофортами», А-20, В-17, В-25. Воздушное прикрытие было связано боем… Американцы заявили о потоплении всех восьми транспортов и четырех или пяти эсминцев…
– Молодец. А что было потом?
Старший лейтенант молчал.
– Не помнишь? Так я напомню. Потом спасающихся на шлюпках расстреливали из крупнокалиберных пулеметов. И знаешь почему?
Тот стоял неподвижно, бледный, даже головой не покачал.
– Земля была рядом, острова, – просто сказал Чурило. – Многие могли бы спастись, добраться до Лаэ. Зачем это им было надо? Производственная необходимость, так сказать… Ну что, закончили они там?
Артиллеристы «Советского Союза» уже закончили. Полтораста осколочно-фугасных снарядов, выпущенных с расстояния в четыре с половиной мили, ушли в корпус и ватерлинию лайнера, освещенного, как стройплощадка Дома Советов в ночную смену. Прошли три с небольшим минуты, но судно уже пылало от носа до кормы, а затем начало уходить носом под воду, встав почти вертикально. Было удивительно, что громадный лайнер, даже с такого расстояния поражающий размерами, сдался так легко. С палуб в воду срывались шлюпки и детали конструкций, калеча людей. Хотя кто еще мог остаться на такой палубе… Шесть килограммов и двести пятнадцать граммов взрывчатки в каждом снаряде. И снарядный корпус из хрупкой стали…