Алые небеса Сеула
А я? Сколько шагов до точки невозврата осталось мне? Можно ли приструнить себя, находясь у края?.. Ведь изначально я на полном серьезе планировал убить Пак Бёнхо! Однако вовремя отказался от жуткой идеи. И вовсе не из жалости или моральных принципов, а лишь по причине того, что счел потерю империи куда более увесистым наказанием для обидчика. Смерть милосердна, она обрывает историю, но не для тех, кто пока жив…
А теперь мы приблизились к главному вопросу: кем в этой темной истории в действительности являюсь я? Лишенным родителей сыном, ищущим справедливости, или беспринципным подонком, жаждущим отмщения любой ценой? А кем меня видит Маша?..
Оборачиваюсь. Девушка бледная, точно лепестки снежной хризантемы, взгляд потерянный, сидит, даже не дышит, будто мраморная скульптура у изголовья моего надгробия. Раннее солнце заливает комнату золотисто-розовым светом, но на нее не попадает – Маша в тени.
Я заслоняю собой теплые лучи, что в столь скорбный миг могли бы ее согреть…
– Да, я совершил множество ошибок. – Голос преломляется, опускаясь на пару тонов, утопая в сиплой хрипотце, и тотчас срывается на звонкие нотки отчаянья. – Вся моя проклятая жизнь – одна сплошная ошибка! Но ты, Маша, мы… – Слова срываются с губ быстрее, чем мозг успевает проанализировать, тело реагирует по тому же принципу.
Опомниться не успеваю, но спустя мгновение я стою перед Соколовой на коленях, сжимая в ладонях тонкие пальцы.
– Я пойму, если ты больше не захочешь меня видеть, но и ты пойми. Все уже далеко зашло, я не могу отступить. Пак Бёнхо должен заплатить за смерть моих близких. Но если с тобой что-то случится, если из-за меня пострадаешь ты… – Под тяжестью мыслей голова склоняется к женским коленям. Страшно…
Мне впервые так страшно. Нет никакой угрозы извне, я нахожусь в безопасности, но плечи постоянно пробивает паническая дрожь – до ужаса боюсь потерять Марию, пусть и понимаю, что после моего признания это неминуемо.
Но пора приступить к главному: попросить об одолжении, прощении и попрощаться. Возможно, навсегда.
Но после того как я фактически ставлю точку, умоляя Машу уехать, она продолжает мою речь многоточием, ласково касаясь лица влажными (полагаю, от потрясения) ладошками.
Ее голос – нежный, вкрадчивый – проникает в меня, наполняя каждую клеточку сердца, высушенного ненавистью, любовью.
– Эй, посмотри на меня. По-твоему, «Пак-Индастриал» для меня важнее, чем ты? Думаешь, ты плохой человек из-за того, что судьба с тобой сотворила? Считаешь, что виноват во всем?
Заглядываю в родные глаза и не вижу в них ни упрека, ни осуждения. Напротив, Маша смотрит на меня с неподдельной заботой, пониманием и… преданностью? От осознания этого колено подгибается, я плюхаюсь пятой точкой на пол, сжимая девичьи руки крепче, не в силах поверить, что Мария меня не отталкивает.
Девушка продолжает говорить, осторожно подбирая слова, однако максимально честно, не пытаясь смягчить удар, раскрывая собственный ящик Пандоры. И с каждым теперь уже ее откровением внутри меня все ярче разгорается пламя, имя которому – любовь.
История Маши не уступает моей, она полна боли, разочарований и одиночества. Я ошарашен. В голове не укладывается, как столь хрупкое создание смогло вынести подобное. Почему меня не было рядом? Отчего судьба не свела нас раньше? Смог бы я что-то изменить? Утешить? Стать опорой?
Глупые фантазии. Мы родились в разных концах земного шара и до недавнего времени понятия не имели друг о друге. Но грудь все равно терзает чувство вины. Наверное, из-за того, что после бед и лишений Маша, наконец, добилась желаемой цели, а я все разрушил, отнял будущее, поставил девушку перед фактом бессердечной реальности.
Как ты жесток и эгоистичен, Соджин!
Нестерпимое желание молить о прощении одолевает с новой силой, ресницы увлажняются… Отчаянно пытаюсь удержать эмоции на допустимом уровне, чтобы не выглядеть жалко. Мысли постепенно концентрируются только на одном – первостепенная задача оставить чувства Марии чистыми, не сломленными жалостью ко мне. Ее выбор должен быть осознанным, а не продиктованным отзывчивым сердцем.
И вдруг девушка заключает:
– Пожалуйста, никогда больше не извиняйся за свою любовь… Потому что это лучшее, что случилось в моей жизни…
И все мои установки летят к чертовой матери.
Чувствую, как глаза затягивает слезная пелена. Маша действительно именно так и сказала? Я не ослышался? Дыши, Соджин. Не позволяй себе давить на любимую грузом личных трагедий!
Но Маша настойчиво продолжает лишать себя шанса на «спасение», потрясая до глубины души непоколебимой решимостью:
– Что бы ни происходило дальше, что бы ты ни задумал, я с тобой до конца.
Разве после этого признания я смогу ее отпустить?..
– Ты уверена, Сейлор Мун? – еле слышно шепчу, дыхание замирает. – Не пожалеешь?
В ответ Мария твердо кивает и соскальзывает с матраца прямо в мои руки, вот теперь действительно ставит точку, но не в нашей истории, а в веренице угнетающих сомнений. А дальше происходит то, о чем я бесстыдно грезил около часа назад, – мы повторяем нашу ночь с самого начала, от первого томного вздоха до завершающего изможденного поцелуя.
К зданию «Пак-Индастриал» подхожу, точно ребенок к кондитерской: глаза горят, на губах играет мечтательная улыбка, мир вокруг кажется красивым, солнце – отзывчивым, люди – приветливыми, все, кроме…
На ступеньках крыльца замечаю женскую стайку. Несколько дамочек, будто курицы в брачный период, обступили расфуфыренного петуха – в прямом и переносном смысле слова, – о котором в свете последних событий я и думать забыл.
Челюсть болезненно клинит. По горлу поднимается удушливый жар. Шаг невольно ускоряется – меня подгоняет ярость, вспыхивающая глубоко под ребрами, но за считаные секунды охватывающая все тело. Словно солнечное затмение – еще несколько вздохов назад погожий денек меркнет в беспроглядной тьме, сочащейся из глаз ненавистью.
Люкан! Неужто придурок посмел вернуться? Вот конченый!
Почти бегом поднимаюсь на крыльцо, бесцеремонно распихивая кудахчущих девиц. Пальцы левой руки смыкаются на вороте свитера ублюдка, а правый кулак незамедлительно впечатывается в гладковыбритую челюсть.
– Я предупреждал: если увижу тебя, убью! – яростно выплевываю в ошарашенное лицо явно не ожидающего нашей встречи Люка.
Со всех сторон, точно град по стеклу, начинают сыпаться потрясенные женские визги, эхом отскакивая от асфальта и стен здания, но ярость настолько велика, что я не могу остановиться: бью снова и снова.
Кто-то хватает меня за одежду. Резко дергаюсь в сторону смельчака, готовый отвесить и ему знатную оплеуху, но благо зрение вовремя проясняется: передо мной – испуганная мордашка Джуён.
– Руководитель Ли, что вы делаете? Остановитесь! – Девушка шокирована, но это не мешает ей столь сильно цеплять пальцами мой пиджак, что вещь аж по швам трещит.
– Не лезь! – яростно цежу сквозь зубы, возвращаясь к жертве, намереваясь обрушить новую порцию ударов.
– Руководитель Ли! – громом вонзается в спину сипловатый возрастной баритон.
Опять чувствую на себе чьи-то руки, а в следующий миг мои нижние конечности отрываются от земли.
Теряю твердую почву под ногами и неосознанно выпускаю горловину Люка. Урод падает на гранитные ступени, кряхтя и кашляя. Я же оказываюсь в толпе, что теперь в разы больше, – меня туда буквально вышвырнули.
Ошарашенно озираюсь, пытаясь понять, что происходит. Сталкиваюсь взглядом с секретарем Чон Хану. Глаза мужчины заливает… не злоба, а именно возмущенное недовольство и… разочарование?
– Какого черта? – содрогаясь в яростной тряске, рычу я.
– Это мне должно спрашивать: какого черта, руководитель Ли? Что вы устроили? – Голос мужчины громкий, но монотонный, без единого содрогания эмоций.
И как ему удается всегда быть непрошибаемо спокойным?
– Секретарь Чон… слава богу, этот псих… – мямлит Люкан, чем вынуждает броситься на него, однако Хану своевременно отпихивает меня в сторону.