"Мир приключений-3". Компиляция. Книги 1-7 (СИ)

— Мала-мала есть, — ответил старшинка, вытаскивая из кустов одного из спиртоносов. При свете костра приискатели увидели, что низ его курмы был залит кровью.
— В живот! — решил Вахромей. — Не долго проживет, сволочь! Он сорвал с него куртку и ощупал тело. С боков у спиртоноса было подвязано по жестяной банке со спиртом. Банки были специально для этого приспособлены. Они были выгнутые и как раз приходились вокруг талии. Вахромей отцепил их и потряс ими около уха.
— Эх! Полные! — с сожалением прошептал он. Вскрыл одну и с неописуемым блаженством понюхал.
— A-а! Ну, что твой ладиколон! Однова дыхнуть! У! Сволочь! — пнул он ногой раненого. — Только людей в расстройство приводите! Черепаха [40])!
Раненый слабо застонал. Вахромей глубоко вздохнул и начал лить из банки спирт на спиртоноса. Опорожнив первую банку, он то же самое проделал и со второй, предварительно перевернув китайца на другой бок.
— Вот так! — с удовлетворением сказал он, закончив эту странную операцию. — Ну-ка, тащите, ребяты, сухого валежника! Вали все на костер!
Через несколько минут почти потухший костер ярко запылал.
— Ну, господи благослови! — продолжал командовать Вахромей. — В огонь его, мошенника!
— Ну, господи благослови, — продолжал командовать Вахромей.　— В огонь его, мошенника!　
Устин и старшинка схватили несчастного спиртоноса, один за ноги, другой за голову и, слегка раскачав, бросили в самую середину ярко пылающего костра.
Дикий, нечеловеческий крик, от которого у Устина по спине пробежал холод, а старшинка присел на землю, — огласил глухую тайгу и, казалось, пронизал насквозь ночную мглу.
— Вали наверх еще валежник — почти спокойно приказал Вахромей. — Теперь уж со спиртом не явится. Да и его товарищ поопасется! Туг, ведь, где-нибудь стервь притаился. Айдате домой!　
IV.
Потянулись однообразные дни. Все чувствовали себя придавленными. Китайцы шушукались и ночью боялись выходить из фанзы. Устин тревожно спал и часто просыпался. Ему все чудился предсмертный крик сожженного спиртоноса.
Спокоен был только Вахромей.
— Жидок ты, паря, — говорил он Устину. — Чего их, дерьма, жалеть! Сам знал, куда шел, не маленький. Уж в тайге завсегда так, или в землю живьем закопают, или еще что. А этому стервецу все равно помирать надо было, потому, ежели в пузо ранить тебя, — ни в жисть не выходиться. Одно слово — кишки! Я помню, когда мы с Акатуя [41]) утекали, одного из наших защепило в живот… Беда… кричит, стонет, а кругом — солдаты. Так и пришлось кандалами голову разбить.
Устин крякнул, как будто у него перехватило горло.
— Всяко бывало — продолжал Вахромей. Потому такая страна… Опять же золото… Вокруг него бисприменно кровь… Либо ты, либо тебя… Вот, как еще домой вернемся… Бывало в Забайкальи, как с приисков народ потянется, сейчас ребяты в тайгу — белковать!
— Это как же?
— А так! Знают, по каким тропам старатели пойдут, ну и выберут местечко поглуше. Идет старатель, золотишко несет, вдруг — бац! Свинчатка в лоб и каюк! Ваших нет! Ну, опять же смотри, чтоб и тебя не подстрелили. Потому всякий народ есть. Иному подлецу все ни по чем! Сволочи — одно слово! — сплюнул он с презрением. — И тут ничего. Лонись [42]) один сказывал не то по Суйфуну, не то по Тумень-Улу шибко хорошие ключи открылись. Ну, конечно, корейцы туда поналезли. Сам понимаешь, народ они щуплый… Вот и нашлись, братец ты мой, ловкачи и давай белых лебедей стрелять. Потому он, кореец то, во всем белом… рукава — как крылья… Потеха! Ни одного золотника кореям не досталось. Всяко бывало!.. Золото — оно хитрое. Перво-наперво его найти трудно, второе — донести надо, а там сдал, деньги получил, оглянулся и — нету ваших!.. Увидишь, как в Благовещенск попадем. Иной больше месяца ну, прямо, как свинья, пьяный! Бес-просыпу! А пьют-то што? Господи! Ну, просто чего душа хочет! Всякий тебе с почетом: — Вахромей Данилыч, пожалуйте! Вахромей Данилыч, милости просим! А ты: — ни здравствуй, ни прощай, и всех матом почем зря! Сулю какую-нибудь или ханшин и на дух не надо! А сейчас позвольте мне антипаса [43]) или шинпанского, а на закуску не кету какую-нибудь, а биф-штек, аль мармелад какой… Как в романе!..
  
Приятные воспоминания Вахромея были прерваны визитом старшинки.
— Ну?
— Плохо! Шибако плохо!
— Чего еще?
— Хунхуза-ю! — прошептал китаец, пригибаясь к уху Вахромея.
— Болтай!
— Ваша только молчи! Никому не говори, а то китайска люди уведут и вам контрами.
— Гм! Это как есть. Тут надо политично…
— Сегодня ночью был у нас хунхуз…
— Пронюхали…
— Хунхуза все знай… А тут жареный спиртоноса увидали. Хунхуза все понимай.
— Это верно. По спиртоносу и догадались. Надо было зарыть его, стервеца.
— Хунхуза все знай! Не надо зарыть! Хунхуза все знай! — твердил китаец.
— Много их?
— У! Шибако много! Шибако!
— У вас все много! — задумчиво проговорил Вахромей. — Да они малыми шайками и не ходят.
Старый бродяга задумался.
— А где их стан?
— Моя не пойду! Моя бойся!..
— Да ты скажи где, я и один схожу, коли надо!..
_____
Под вечер того же дня Вахромей отобрал несколько, наиболее крупных самородков, бережно завернул их в тряпицу и сунул за пазуху.
— Пойду! — сосредоточенно сказал он Устину. — Коли к утру не вернусь и ничего не случится, забирай что сможешь и сматывайся на хверму. Если по пути не переймут… Только бисприменно в окружении мы с тобой. Ван-Кин-Кунка не врет: скрозь землю эта хунхузия видит и ничего ты от них не скроешь. Тут уж надо с ними на совесть действовать. Ну, да не впервой!.. До увиданьица!
— Ни пуха тебе, ни пера! — суеверно произнес Устин.
Хунхузы расположились верстах в четырех от прииска, в самой глуши тайги. В чаще было мертвенно тихо. Громадные деревья загораживали небо и под их сплошными ветвями царил жуткий полумрак. Вахромей спустился в глубокий овраг, где мрак был еще гуще. На противоположном берегу оврага виднелись шалаши. Это и был лагерь хунхузов. Их было, действительно, много. Одни бродили вокруг шалашей, другие лежали на траве, одним словом — виднелись всюду. Немного в стороне паслись стреноженные маленькие, лохматые и злые китайские лошадки, позванивая бубенчиками, привязанными к шее.
— Однако, народу — то поболе сотни — прикинул Вахромей.
Он приободрился и смело направился к наиболее поместительному шалашу. У входа в шалаш донельзя грязный китаец готовил на костре какую-то снедь, издававшую резкий запах черемши и еще чего-то. От времени до времени он снимал грязным пальцем с края котла, в котором она шипела и жарилась, пенку, подносил ко рту, пробовал и с неодобрительной миной стряхивал остатки обратно в котел. Здесь же, рядом с костром, на грязной цыновке красовались бутылки и кувшины с сулей и ханшином, микроскопические фаянсовые чашки, наполненные каким-то кушаньем, лежали груды лепешек из риса, заменяющие у китайцев хлеб.
Вахромей молча подсед к костру. Повар искоса посмотрел на него, но ничего не сказал. Минут через десять, когда, по мнению повара, кушанье было готово, он повернул голову в сторону шалаша и что то крикнул по-китайски. В дверях показалась тучная фигура китайца в длинной курме, перетянутой широк им шелковым ку-таком, за которым торчал револьвер-и широкий нож. Не торопясь, он сел на цыновку, придвинул к себе кувшин с ханшином и вопросительно взглянул на гостя. Взгляд был быстрый, но китаец успел разглядеть пришельца до мельчайших подробностей.