Длань Одиночества (СИ)
— Я думаю, что ты запуталась в своих целях, и уже не уверена в том, что мотивы твои достаточно серьезны.
Максиме положила половинки булочки на стол, вздохнула, и откинулась на спинку стула.
— Опять ты за свое. Какой-то психоаналитический блеф. Мой ум, несмотря ни на что, упорядочен. Я точно знаю, Никас, что люди не заслуживают страстей. Они используют их во зло.
— Они… — Никас осекся. — Хорошо, давай не будем тратить время на бесполезные споры.
Максиме воспряла и повеселела.
— А чем тогда займемся?
Никас встал, поднял столик, сбрасывая все, что на нем было на пол, и отшвырнул его в сторону. Потом припал на одно колено и протянул женщине руку.
— Я приглашаю вас на танец, мадемуазель. Вы ведь мадемуазель?
— По-моему, да, — задумалась Максиме, улыбаясь до ушей. — Не вижу следов от кольца на пальце. Как и у вас, милсдарь. Вы свободны?
— В такой компании, возможно, что уже и занят.
Максиме расхохоталась.
— Тогда я согласна.
Она приняла его руку, и они оба выпрямились. Никас осторожно прижал ее к себе. В этот раз пятно на груди немного нервировало его. Казалось, Одиночество алчно присматривается к его сердцу. Но потом он отбросил этот страх, ему отвратительна была мысль, что он может как-то задеть своим отношением Максиме.
Та положила обрубок руки на его плечо.
— Странновато, да? Ты когда-нибудь танцевал с девяноста пятью процентами человека?
Аркас усмехнулся и медленно повел ее, кружа, из терассы на зеленый луг. Музыка усилилась для них двоих, а солнце нырнуло к горизонту, чтобы закат нежно разогрел чувства.
— Ты гораздо больший человек, чем я, — сказал Аркас негромко.
— Что? — Максиме положила подбородок на его плечо.
— Я говорю, что никогда еще не был так близко с кем-то настолько сильным. Воля рассказала нам, как ты смогла укротить Одиночество. Это… Слушай, может быть ты и есть символ того, что мы можем с ним справиться, если не будем поддаваться искушению пожалеть себя.
— Подожди, — Максиме сняла белые босоножки и отбросила их. — Мягкая травка, ух!
Никас нетерпеливо притянул ее к себе.
— А я-то думала, что я символ трусости. Нежелания следовать путем героического самопожертвования.
— Позитив просто не знал иного пути.
Максиме фыркнула.
— Нет, знал. Я иду по нему. Вопрос трусости здесь стоит очень остро, как мне кажется. Кто по-настоящему боится делать необходимые вещи? Я или они? Нужно уметь проигрывать, Никас. Они не умеют. Страх заставляет позитив думать, что правы они. Но прав тот, кто сильнее. Это истина, которую невозможно оспорить. Ведь речь идет не о грубой, невежественной силе. Это, помимо прочего, сила морального превосходства. Я стою выше вас, потому что знаю больше. Видела больше. И сделала куда больше.
Никас закрыл глаза.
— Как ты вообще оказалась пилотом спасательного вертолета? Ты ведь возила наркотики.
— До войны, да, — ответила Пророк. — Как-то раз я, в жопу пьяная, шла по улице и увидела девочку рядом со входом в хибару. Малышка просто сидела там, обхватим руками коленки, а из дверей торчали женские ноги. Все в язвах. Я бы не обратила внимания, но что-то мне в этой девочке показалось знакомым. Знаешь, как будто в зеркало посмотрелась. Я зашаталась в ее направлении. В общем, оказалось, что ноги принадлежали ее матери. Приходил папа. Папа требовал деньги на дозу. Они долго ругались в дверях. А потом папа ударил маму. Вот и все.
Вокруг собирались люди. Они стекались со всех сторон, чтобы замереть в удалении, наблюдая за танцем. Никас искал взглядом мать, но — тщетно. Он встретился именно с тем человеком, которого звало сердце.
— Я дала девчонке денег. А потом облевалась и вырубилась. Она накрыла меня какой-то дерюгой. Наутро мы похоронили ее мать. Я ведь жила среди этих людей, думала я. Они — моя плоть и кровь. Многие из них давали мне кров и пищу. И что делаю я? Меня затрясло, почему я стала такой равнодушной? Какое-то время я потратила, чтобы отыскать тех, кто помогал мне, и вернуть долг. А потом грохнула война. У нас и больница-то настоящая была одна на всю столицу. Я пошла туда, чтобы предложить хоть какую-то помощь. Им нужен был пилот. Иностранцы не хотели ехать. Я поняла, что это знак. И вот… Я начала спасать людей. Не как раньше. По-настоящему. Полюбила, почувствовала, что теперь я не одна. Что я кому-то нужна.
Люди вокруг начали меняться. Глубокие тени скрыли их лица, а позы стали сгорбленными. Они подняли руки перед собой, согнув узловатые кисти, словно ждущая стая крыс.
— Это негатив? — спросил Никас. — Зачем ты его привела?
— Он идет сам, — Максиме не отрывалась от его плеча. — Ты все еще не понял? Он идет сам. Присоединяйся к нам, Никас. Ты ведь не герой позитива. Ты не сможешь организовать его так, чтобы составить мне конкуренцию. И ты не хочешь этого. Ты любишь меня.
Никас молчал.
— Мы пойдем вместе, выжигая все, что может болеть, — теплый шепот ласкал мочку уха. — И когда дойдем до конца, станем свободны. И все остальные — тоже.
Шипяще-каркающий хор вторил ей:
— Освободи нас!
В глазах Максиме была мольба. Искренняя просьба одуматься. Аркас почти физически ощущал притяжение между ними. Он не хотел отпускать ее обратно в темноту. Он готов был уничтожить весь негатив вокруг нее, готов был вытянуть ее из любой трясины, готов…
Предать позитив?
— Нет, — с сожалением произнес Никас.
Он ощутил скорбь, такую, словно разбил что-то неповторимое, что никогда больше не возникнет в первозданном виде. Он почти осознал себя неправым. Трусом, готовым терзать других ради беспомощных, затертых идеалов. Но потом за его спиной словно возник Все. Встала Котожрица. Выпрямился Неунывающий. Усмехнулся Альфа. Кивнула Воля. Улыбнулся Ригель.
— Нет, — снова повторил Никас.
Максиме медленно отпустила его, скользнув по щеке пальцами и начала отходить во тьму. Солнце, проведя по земле подолом алого платья, укрылось за горизонтом.
— Но я спасу тебя! — крикнул он неясному силуэту. — Я не отпущу тебя, Максиме! Я одолею негатив!
Тот бросился на него.
Кольцо тошнотворных оборотней начало смыкаться, опрокидывая беседки, снося качели, вытаптывая клумбы, расплескивая озерца. Никас размял плечи и расставил клешни как Шива, ожидая вечного врага. Он был готов к бою и предназначению. Черная масса ударила в него со всех сторон с силой, которая вызвала раскат грома.
— Сильнее, убогие вы переживания, надуманные проблемы, неудачи, которые никто никогда не вспомнит, бейте сильнее! — азартно ревел Никас. — Я знаю вам цену! Вы исчезнете, стоит только проявить силу характера! Вы ничто! Ничто!
Он разрывал их на части, избивая кусками тел прибывающих тварей. Трава сгорала в лужах кислотной крови. Аркас поднимался все выше, на горе булькающей плоти. Она испарялась удушливым туманом, и вскоре ничего не стало видно. Человека накрыла тьма. Он бил, резал и кромсал, пока не понял, что не чувствует сопротивления.
Тогда Никас огляделся и увидел Максиме. Она стояла в пятидесяти метрах от него. Уже в лохмотьях, сгорбившаяся, отчужденная. Рука Одиночества держала рукоять меча, полулежащего на земле.
— Подходи, — услышал Аркас. — Закончим танец.
Он рванулся вперед. И мчался как ветер, желая оказаться вплотную к ней. Ее улыбка была у него почти перед глазами, когда он почувствовал, что падает.
* * *Котожрица, рыча сквозь зубы, держала его за руку. Никас болтался над пропастью, пытаясь прийти в себя.
— Я не могу… — пискнула рыцарь. — Тяжело.
Черная лапа схватилась за край, и Никас подтянулся, перевалившись на крышу. Он тяжело дышал, закрыв лицо ладонями. Котожрица обняла его, прижавшись лбом к груди.
— Я не уследила, — произнесла она извиняющимся тоном. — У тебя была такая блаженная улыбка на лице, словно ты оказался в раю. Я расслабилась. А потом началась фаза какого-то кошмара. Ты вырвался из моих рук и побежал к краю. Я едва успела схватить тебя.