Попаданец в себя, 1970 год (СИ)

– Все потратил, – сказал он, отдышавшись, – ты сам сказал. (Валька на улице ко всем взрослым обращался на «ты»).
– Все путем, – пропищал мужик, – как договаривались. Стакан найдется?
В беседке выпивали часто, так что со стаканом проблем не было. Три граненных, увесистых стакана лежали на стропилах, под крышей. Вскоре стол был накрыт и был этот стол вполне приличным, а мои бутерброды – один с сыром, два с колбасой, выполняли роль деликатесов.
Мужик извлек откуда-то здоровенный кинжал с пластмассовой наборной рукояткой, разрезал каждый бутерброд на пять частей, набухал эту гадость в один стакан до половины, а в два других – чуток, на донышке, протянул стакан Вальке, а второй, чуть задумавшись, – мне.
– Вздрогнем, пацаны, вон закусь какая классная.
У меня внизу живота сразу похолодело. Я и водку-то еще ни разу не пробовал, а тут – гомыра, чистый спирт, подкрашенный какой-то гадостью!
Валька ехидно посмотрел на меня, чокнулся с мужиком, вывернул губы, чтоб не обжечь, одним глотком выпил денатурат и сразу, не выдыхая, запил «Крем-содой». Лицо его порозовело.
Выхода у меня не было. Я точно так же вывернул губы, выплеснул в рот розовую жидкость, с трудом проглотил, судорожно схватил бутылку с напитком и, едва не поперхнувшись, запил. Валька помрачнел, он надеялся, что я побоюсь. Другие пацаны смотрели на нас с опасливой завистью.
– Молодцы пацаны, – прокомментировал мужик, с интересом за нами наблюдавший своими странными глазками, – теперь я.
Он легко, как воду, выпил спирт, взял кусочек бутерброда с колбасой и не спеша начал его жевать.
Спирт пожег у меня в кишках и улегся. Стало легко и приятно. И очень здорово, что сидим такой дружной, мужской кампанией. Я дружелюбно посмотрел на Вальку, он ответил мне таким же взглядом. Ему тоже было хорошо.
– А вы кто? – спросил, молчавший пока, Трегубов. Он был интеллигентным мальчиком, не умел драться, стеснялся девчонок, боялся темноты, но мы его принимали в кодлу, так как он здоров умел прикалывать, рассказывать всякие истории. Он много читал, мог по-памяти рассказать всего «Графа Монтекристо» или «Айвенго». Поэтому ему прощали даже очки.
Мужик вытащил из бездонных карманов кисет, свернул здоровенную козью ножку, прикурил и сказал из-за дымовой завесы:
– В бегах я, мне бы закурковаться на день – другой. Поможете?
Теперь все стало на свои места. Беглые зэки в послевоенные годы были для нас явлением таким же привычным, как городские воробьи. Помогать им в Сибири не считалось зазорным, напротив, в маленьких деревнях ночью хозяйки выставляли на крыльцо нехитрую снедь – картоху в мундирах, молоко в кринке, хлеб, соль, сало…
После недолгого обсуждения мы решили спрятать мужика на чердаке. Зимой было бы лучше таиться в теплом подвале, но туда чаще ходят, а чердак летом – отличное место, куда никто, кроме нас, пацанов, и не заглядывает.
Вторую просьбу беглого выполнить было трудней. Он хотел искупаться и переодеться в что-нибудь приличное. Увидев нашу озабоченность, он откинул широкой ладонью волосы с лица – стало видно, что глаза у него никакие не страшные, а просто воспаленные, больные, – и сказал:
– Чё нахохлились, я же не просто так. Вот, смотрите.
Он опять засунул руку в карман, долго там копался и втащил маленький кожаный мешочек. Распустив завязку, он опрокинул мешочек над столом. В полной тишине Трегубов сказал, восторженным шепотом:
– Золото!
Небольшая кучка золотых крупинок притягивала. Конечно, в нашем, золотоносном крае, это не было редкостью, многие таежники носили с собой золотой песок вместо ненадежных рублей. И старатели не были в нашем городе редкостью, особенно, когда устраивали с фарта гулянку по старинному обычаю: с цыганами, ездой по городу, всенародным угощением. Но прямо так, в нашей беседке, на столе, на котором мы играли в шашки или карты…
– Чё, ндравиться, – пропищал мужик. – Тут рублей на триста, немного. Найдете, куда скинуть? В Х у вас не примут, спросят – откуда.
В коммерческом магазине Х от золотопромышленной конторы «Сибзолото» я был с папой. Это бы прекрасный магазин, в котором было все то, чего не было в магазинах государственных: нежнейшая ветчина «в нарезку», колбасы докторская, любительская, языковая, полукопченая и сервелат, севрюга соленая и слабокопченая, розовая семга, бескостная осетрина, икра черная и красная, шоколадные конфеты «Мишка косолапый», карамельки «Раковая шейка», шпроты и сардины… Кроме продуктов, там были и вещи. ГДРовские туфли, чешский костюм, югославские рубашки из чистого шелка можно было купить только там. Еще там были заграничные игрушки и книги. Папа там выкупал подписные издания Пушкина, Лескова и Горького. В этом магазине отоваривали на иностранные деньги или специальные талоны – боны. Старатели там делали покупки прямо за золото, которое взвешивали на специальных, аптекарских, весах. Грамм золотого песка переводился по какому-то курсу в рубли и старатели выходили из сов… с разнообразными покупками, большая часть которых потом пропивалась или терялась.
 
– К кому из деловых лучше пойти? – посмотрел на меня Валька.
Как это не парадоксально, но именно я, мальчик из интеллигентной семьи, имел наибольшие знакомства с уголовниками. Дело в том, что со мной в одном классе учился Витька Харьков – Хорек, а его брат Митяй из девятого класса был в воровской кодле. Их отец вообще занимал в уголовном мире какую-то должность, так как просидел по зонам полжизни, успевая в небольшие периоды свободы, не только воровать, но и стругать детей. У Витьки было три сестры и два брата. Витька бывал у меня дома, где вел себя очень осторожно, стараясь не материться и не проситься в уборную. Его брат однажды защитил меня от хулиганов Шанхая.
– Шкилю бы найти… – назвал я погоняло Шкилевича, одного из молодых, но авторитетных скокарей, дружкаМитяя.
После недолгого совета решили, что пацаны пойдут устраивать беглого на чердаке, а я разыщу Шкилю. Мне и самому хотелось сходить на чердак, где в детстве я когда-то надеялся встретить Карлсона, но делать было нечего – я прошел дворами к трамвайной линии, дождался вагона, вспрыгнул на колбасу и через две остановки был у Витькиного дома.
Харьковы жили на втором этаже деревянного барака. Еще в подъезде меня оглушил детский рев из их квартиры. Витька выглянул на стук, в квартиру не впустил, выскользнул в подъезд.
– Ты чего, – сказал он, – к нам не надо, там пахан Дусю лупит.
Его сестренке Дусе было девять лет, это была кареглазая, хорошенькая девочка. В подъезде слышалось хлопанье ремня по коже. Я представил себе, как Витькин папа бьет девочку и мне стало тошно. Одно дело шлепнуть там сгоряча, по шее дать, как и мне перепадало от мамы, другое – положить ребенка на диван, снять с него штаны и бить!
– Ну, чего надо? – опять спросил Витька. Он был явно смущен, что я стал свидетелем их семейных разборок, стеснялся за отца.
– Жалко Дусю, – сказал я, – пойдем-ка на улку, я тебе покурить принес.
На улице я дал Витьке «северину», предусмотрительно прихваченную со стола, и рассказал о писклявом зэке.
Витька подумал. Он думал и с удовольствием курил, не обращая внимания на прохожих. Отец разрешил ему курить еще в третьем классе, все равно же Витька таскал у него папиросы, так лучше разрешить, чем тайком будет. И выдавал деньги на самые дешевые, «Звездочку». «Северина» для Витьки была, как «Мишка косолапый» после ирисок для меня.
– Ладно, – сказал он, плюнув себе в ладонь и вминая туда окурок, – пойдем до Шкиле, он решит.
Дальше все было просто. Шкилевич, долго не думая, организовал машину, дружков, косматого зэка забрали с чердака и увезли в Шанхай, где малин – хавер было больше, чем обычных квартир.
 
На прощание он пожал своей огромной ладонью руку Вальке и мне.
  
Глава 37
 
В воспоминаниях и написании романа и день смеркся, а вечером – костер и чай. «Шанхай, корабли встречай /Они везут тебе чай / Сладкий чай, ароматный чай…»