Наследница (СИ)

Баська, как и все наблюдавшая эту сцену, была поражена: и это всё? Не будет свадьбы? Просто у Гожо появилась жена… Удивительно! Она видела когда-то свадьбу в деревне. Это было красиво. Много ярких украшений, яркие ленточки на лошадях, запряжённых в телеги. Правда, не очень было понятно, почему плакали подруги невесты и ещё какие-то женщины. Зато потом, на накрытых праздничными скатертями столах, было так много вкусного! А почему у Гожо такого не было? За ответом она, как всегда, отправилась к Зоре. Ответ был исчерпывающим.
— Гожо не послушался отца, сам выбрал себе жену. Да ещё сбежал с ней. Поэтому и праздника никакого не будет. Когда всё делается правильно, по нашему закону, тогда свадьба бывает очень красивой и долгой. Даже на несколько дней затягивается. И жених с невестой сидят такие нарядные!
— Так теперь Галина — жена Гожо или нет?
— Да, жена. Они даже обвенчались в церкви, хоть это и необязательно.
— И теперь они будут жить отдельно?
— Нет. Пока не надумает жениться Лачо, они будут жить вместе с нами. Галина будет помогать по хозяйству. А потом, конечно, будут жить своим хозяйством.
— А когда Лачо женится, когда он с женой отделяться?
— Лачо — никогда.
— Почему?
— Потому, что так положено. Он младший сын, ему и помогать родителям, когда они состарятся.
— А ты? Ты останешься?
— Нет. Когда я выйду замуж, то уйду жить в семью мужа, как и все девушки. Это тоже закон.
— А я?
— Разве ты — не моя сестра? Разве ты не живёшь по нашим законам?
— Да. Только… Я не хочу уходить от вас.
Последние слова Баська сказала совсем тихо, низко опустив голову.
— Это будет ещё так не скоро, мы долго будем вместе, — успокоила её Чергэн, незаметно подошедшая к дочерям и понявшая, о чём у них разговор. — Ты не бойся, к плохим людям не попадёшь. Уж отец постарается.
* * *
С наступлением весны снова двинулись в путь. И опять потянулись бесконечные дороги, селения, леса; чистое небо сменялось дождевыми тучами, а потом вновь становилось тепло. В таборе всё было как обычно. Родились двое детей. Умер один старик. Баська первый раз была на похоронах, раньше её всегда оберегали от печального зрелища, а здесь всё было, хоть и грустно, но как-то естественно. Здесь к смерти относились как к части жизни. В ближайшее село был послан парень за священником, который, приехав, совершил положенный православный обряд. Старика похоронили возле дороги под одинокой молодой берёзкой. Всё было торжественно и тихо, без лишних стонов, криков и плача. Очень удивило Баську следующее. Старик перед смертью несколько дней пролежал в шатре, поставленном специально для него. За ним ухаживали, он не был одинок в свои последние часы. Но после похорон все вещи, которые его окружали, которых он касался — всё было уничтожено. Что-то сгорело вместе с шатром, когда его подожгли с двух сторон, а то, что пощадил огонь, родные закопали в землю. Баська спросила Чергэн, зачем так делают? Ведь шатёр ещё мог пригодиться, да и вещи были хорошие, добротные. Зачем же их уничтожать, когда можно было ими ещё пользоваться? Ответ был вполне предсказуем:
— Такой закон.
Баська не стала больше расспрашивать, она знала, что это бесполезно. Но, обдумав всё сама, решила, что это, по-видимому, плохая примета: вдруг тот, кто будет пользоваться вещью умершего, сам тоже умрёт… Брррр… Но эта версия не продержалась и месяца. Вскоре в таборе родилась девочка. И вот странно — здесь Баська опять наблюдала ту же картину: всё, к чему прикасалась роженица, было нещадно уничтожено. Почему? Зачем? Тоже плохая примета? А в чём она? В том, что сам можешь ненароком родить? Глупость какая! А если пользоваться будет мужчина, он что, тоже родит?.. Нет, здесь было что-то не так. Но у кого бы Баська ни пыталась узнать, в чём тут дело, получала всегда один и тот же ответ: «Такой закон». Наконец, она добралась до Бабки. Это была та самая старая цыганка, которая посоветовала ей играть в камушки. Она была самой старой в таборе, она помнила ещё прадеда Мирко, а вот её имя как-то забылось. Называли её просто Бабкой. Но называли уважительно, с оттенком робости. Бабка так долго жила, столько людей при ней родилось и умерло, что жизнь для неё была подобна старой привычной колоде карт: картинки всегда одни и те же, только ложатся по-разному. Её советы ценились. Говорила Бабка мало, но уж если произносила слово, то в большинстве случаев происходило именно так, как она сказала. Оттого ли, что она была мудра тем жизненным опытом, который даёт возможность предвидеть события, оттого ли, что ей просто не осмеливались перечить. А может, и от того и от другого сразу.
 
На вопрос Баськи Бабка ответила не сразу. Смотрела оценивающе, жевала беззубым ртом. Потом, всё-таки решив сказать правду, объяснила:
— Люди умирают не только от старости, бывает — и от болезни. Человека уже не стало, а болезнь остаётся в его вещах. Возьмёт здоровый человек такую вещь, а болезнь и его сгубит. Так все в таборе умереть могут.
— А когда рождается ребёнок? Ведь женщина не болела, зачем же после неё всё сжигать?
— Мы не знаем, какая болезнь рождается вместе с новым человеком. Может — лёгкая, может — никакая, а может — страшная. Лучше отнять жизнь у вещей, но сохранить её людям.
Баська помолчала. Всё было просто. Почему это не приходило ей самой в голову? Но…
— А тот старик?
— Что старик?
— Ну, он же не болел. Почему же и его вещи сожгли?
— Бывает так, что болезнь прячется. Кажется, что её нет, что умер человек сам по себе, от старости, а она — тут как тут. Да и потом сама подумай — разве не обидно будет, если родные одних ушедших от нас получат что-то после их смерти, а родные других — нет? Конечно, обидно. Вот тогда они постараются что-то утаить, забрать, оставить. А вместе с этим оставят и хворь какую-нибудь. Поэтому Закон — он один для всех. Теперь поняла?
— Да. Спасибо, Бабка.
— Ладно, не благодари. Не люблю. Пойду, лягу. Устала я с тобой. Давно так много не разговаривала.
* * *
Время шло, бежало, катилось. Второй год в таборе мелькнул незаметно. Баська становилась почти неотличимой от остальных девочек табора и теперь, наверное, обиделась бы, если кто-то назвал бы её «не цыганкой». Постепенно Баська усвоила все правила цыганского уклада. Ничего сложного в этом не было. Всё было разумно, чётко, выверено веками кочевой жизни среди других народов. Была и ещё одна сторона в этой жизни, которая завораживала Баську. Танцы. Никогда прежде она не видела ничего подобного. Когда женщины начинали танцевать, Баська не могла отвести от них глаз. Какая-то дикая природная пластика приковывала взгляд; цветные одежды летели рядом с танцующими и казались самостоятельно двигающимися существами. В тех танцах, которые до сих пор приходилось видеть девочке, рисунок создавался положением тел, вычурные, нарочитые движения были основой всего. Кроме того, эти танцы были какими-то неживыми. Словно их придумывали, сидя за столом, строили, как строят дома или рисуют узор на клумбе из диковинных цветов. Цветы красивы, но, посаженные в ряд, один к одному, не создают гармонии, в них исчезает природное изящество.
Видела Баська и деревенские танцы, пляски. Они, конечно, были более живыми, естественными. Но в них обычно блистали мужчины, показывая свою удаль, а женщины в длинных сарафанах двигались плавно, легко, движения всех, не будучи заранее оговорёнными, всё равно выглядели удивительно слаженными. Танец лился, как спокойная река — бесконечно, грациозно, мягко. Это было очень красиво, но Баське не хватало в нём стремительности, страсти. Она не могла бы выразить своё ощущение словами, но долго смотреть на танцующих крестьянок она не могла — становилось скучно.
У цыганок же танцевало всё — тело, ноги, плечи, руки, даже лицо принимало участие в пляске. Они словно растворялись в ритме, в звуках, и уже не женщины, а какие-то диковинные яркие существа полупарили у самой земли, казалось, не задевая её. Этот танец никем и ничем не ограничивался, его творила каждая плясунья по-своему, но прекрасное чувство ритма и чёткость, чистота движений делали своё дело — танец смотрелся единым, не разваливаясь на множество отдельно танцующих женщин.