Сэр (лп)

Он находится там некоторое время, а когда выходит, то выглядит встревоженным.
— Пойдем, — говорит он мне настойчиво. — Хватай все, даже то, что тебе не нужно. На выход, красавица.
Я складываю все в сумочку и выхожу. Он захлопывает за мной дверцу и запирает машину.
— Ты в порядке? — спрашиваю я.
— Чертовски странное место. Давай просто зайдем внутрь, пока на нас не напали.
  
Я начинаю смеяться, но он серьезно. О боже.
Он берет меня за руку и ведет вверх по самым грязным деревянным ступенькам, которые я когда-либо видела. Мы поднимаемся по ним, и что-то проносится мимо меня… грызун размером с мою ступню. Ой! Я вздрагиваю, сдерживая крик. Фу, фу, фу.
Наверху есть несколько комнат, и когда мы проходим мимо них, я не могу не заметить, как здесь жутко тихо, и все же... Я вижу вспышку экрана телевизора за складкой жалюзи в одном окне. Есть что-то чертовски странное в том, что телевизор работает без звука поздно ночью в грязном мотеле. Краем глаза я вижу, как на другом окне мерцают жалюзи, и в этой комнате так темно, что я не вижу глаз, которые смотрят на нас, пока мы идем. Мое сердце сжимается — либо это слишком жутко, либо я просто устала и плохо соображаю.
Эйдан останавливается перед одной из дверей и вставляет ключ в замочную скважину. Чтобы открыть ее, требуется немалое усилие. Он ударяет ногой по нижней части двери, и она, наконец, распахивается. Уэст бросает на меня безучастный взгляд, а я просто растягиваю губы в фальшивой улыбке. Мы входим внутрь, и резкий запах старого дерева и мускуса врывается в нас, как реальный физический объект. Я выдыхаю, когда он щелкает ближайшим выключателем, освещая комнату, но эта лампочка неисправна, потому что она быстро загорается и гаснет.
— Боже милостивый, Эйдан, — стону я. — Жаль, что мы не позаботились об этом заранее, когда уезжали этим утром.
Эта комната отвратительна. В центре стоит скрипучая двуспальная кровать, украшенная старинными покрывалами в цветочек 70-х годов. Ковер красный и потертый, и повсюду пятна — одно может быть кровью, другое — нет… Я не хочу знать. Обои на стенах золотистого цвета и исцарапаны до дыр, как будто... их царапали когтями? Я не хочу знать… правда, не хочу.
Эйдан посмеивается, подходя к комоду, на котором стоит микроволновая печь, поднос с вилками и ложками и еще один поднос с пластиковыми тарелками.
— Он был очень доволен собой, сказал, что в этом номере есть кухонный уголок, и даже взял с меня за это больше. Дерзкий ублюдок.
Он кладет ключи на «кухонный уголок» как раз в тот момент, когда я пинком открываю дверь ванной и очень медленно просовываю голову внутрь. Сиденье унитаза треснуло, чаша испачкана и черная. А поскольку здесь часто бывают грязные мудаки, раковина, на удивление, цела. Я вздрагиваю, желание принять душ сегодня вечером испарилось в воздухе, потому что... я даже не собираюсь думать о пятнах на желтой ванне.
— Эй, Эйдан, — с любопытством говорю я, возвращаясь в комнату. — Каково это — быть миллиардером и при этом посещать такие дыры, как эта? Конечно, ты можешь взмахнуть волшебной палочкой и увезти нас отсюда
Эйдан ухмыляется.
— Могу.
— Но ты не хочешь?
— Это часть жизненных приключений. — Он снимает ботинки и садится на край кровати. Она громко скрипит под ним, и на этот раз я не могу сдержать смех, который вырывается у меня. Его плечи вздрагивают, когда он тоже смеется. — Я не знаю, выдержит ли эта кровать мой вес...
— Если ты ожидаешь, что я буду спать на ней, тебе придется присоединиться ко мне, — перебиваю его я.
Мы молча готовимся ко сну… а это значит, что мне нужно вернуться в ванную. У меня в сумочке все еще лежит дорожное мыло с тех пор, как мы оставили Викторию. Я достаю его и тщательно тру лицо и шею. Поскольку эта поездка была такой неожиданной, у меня нет запасной смены одежды, поэтому я снимаю топ и шорты и ложусь в постель в одних трусиках и лифчике. Эйдан более смелый, чем я. Он быстро принимает душ в этой ужасной ванной, и я слышу, как он шипит, что там нет горячей воды. Он выходит через пять минут и ложится рядом со мной в одних трусах. Он мочит свою сторону кровати, а затем меня, обнимая меня и притягивая к себе. Я поворачиваюсь так, чтобы оказаться лицом к нему, и мы смотрим друг на друга в тусклом мерцающем свете, некоторое время ничего не говоря.
— Ты пахнешь розами, — бормочу я.
— Мотельное мыло, — отвечает он. — Я пахну дешево?
Я морщу нос.
— Ты не пахнешь дорого.
Он усмехается.
— Утром мы вернемся домой.
Мое сердце сжимается от слова «дом».
— Я никуда не спешу.
Он удивленно приподнимает бровь.
— Ты выглядишь несчастной.
— Я? Ни в коем случае. Это лучшее время в моей жизни. Нам следует делать это почаще.
В этот момент стены вибрируют от музыки по соседству. За ней следуют визжащие слова.
— Нет ничего лучше, чем немного дэт-метал в такой час, — говорит он.
— Это колыбельная.
Он ухмыляется.
— Такая позитивная.
— Я должна такой быть. Как только я сосредоточусь на негативе, он начнет множиться.
Негатив подобен отвратительной, заразной инфекции. Он распространяется и не останавливается, пока не проникает повсюду.
— Знаешь, ты сильная, — торжественно бормочет он, прожигая меня взглядом карих глаз. — Ты так долго мирилась с моим дерьмовым характером.
— На самом деле мне тебя жаль. Я не очень хороший ассистент, — признаю я.
Он улыбается, хотя в его улыбке сквозит печаль.
— Возможно, это не твое призвание, но…Я не могу представить никого другого рядом со мной.
— Да, в буквальном смысле. — Я бросаю на него многозначительный взгляд. — Заставил меня сесть рядом с собой...
— Признаю, я был жадным.
— О, так ты сделал это намеренно, для собственного удовольствия.
Он кивает, сжимая мое бедро.
— Я эгоист. Даже сейчас я хочу, чтобы ты принадлежала только мне. Ты... очень притягательная женщина.
Я смотрю на него с сомнением.
— Моя безнадежность так притягательна…
— Ты заботливая, — перебивает он. — Ты мягкая и в то же время грубая по краям. Ты позитивна, и ты продолжала идти вперед, несмотря на все препятствия, которые я ставил перед тобой, ты просто продолжала идти вперед, и я подозреваю, что, учитывая то, каким трудным я был, у тебя было желание сбежать... Я бы сбежал, я думаю, если бы мне пришлось быть рядом с таким невыносимым засранцем, как я, но, Айви, ты понравилась мне с самого начала.
Я изучаю его, и искреннее выражение его лица еще больше трогает мое сердце.
— Ты... ты сказал, что ненавидишь меня.
Он хмурится, поджимая губы.
— Я так и думал, но это было до того, как я по-настоящему понял, что это за чувство. Оно ощущалось как ненависть, потому что было сильным и порочным. Но я пришел к выводу, что это была совсем другая эмоция — страсть. Иногда они чувствуются одинаково.
— Ты испытывал ко мне страсть?
— Испытываю, — поправляет он. — Я чувствовал, что... ты моя, и, например, когда ты была рядом с моим братом или одна в тех апартаментах, это вызывало во мне сильнейшую реакцию доминирования. — Он медленно вздыхает, напряженно моргая, пытаясь разобраться в своих мыслях. — Со мной нелегко быть рядом, я знаю это. Я не беззаботный, как Алекс, и, возможно, в другой версии я был таким, но... если честно, я не могу отделаться от ощущения, что я, должно быть, притворялся, как и каждый день с тех пор, как очнулся в той больнице. Я ношу эту маску. Я не хочу, чтобы люди думали, что они меня достали. Не хочу, чтобы они знали, что могут контролировать мои чувства. Я делаю это, чтобы защитить себя и потому что мне больно. Рут приютила меня после того, как я подвергся жестокому обращению, но она не смогла устранить причиненный ущерб. Он есть, он до сих пор есть, и впустить кого-либо в свое сердце мне очень сложно. Я физически чувствую, что не могу… не хочу. — Он сглатывает, глаза прикованы к моему рту. — Но я хочу, Айви, я хочу с тобой, и я действительно верю, что хотел раньше, потому что... я чувствую, как ты снова проникаешь внутрь. Я чувствую это где-то очень глубоко, и это пугает меня.