Колдун (СИ)

— Потом, Павел Константинович, спасибо, — кивнул Мишка. — Пойду Захарова найду, и с новым командиром познакомлюсь. Все равно вам их сдавать, пусть уж сразу лежат на месте, — улыбнулся он.
* * *
Дед Михей убрал руку с руки Алексея и улыбнулся, глядя, как тот трясет головой, возвращаясь из прошлого.
— Дед Михей, а дальше? — просительно уставился на него мужчина.
— Хватит, Алёша. Устал ты, — прогудел старик. — Ступай с Айрой попрощайся, больше вы не встретитесь. На рассвете она в лес уйдет. Лапа у нее почти зажила, и Серый о ней позаботится, пока она совсем не поправится. Плохо ей здесь, тесно и страшно. Сними повязки и лубки, она позволит.
— Я попрощаюсь, обязательно. Но что было дальше? Дед Михей, пожалуйста! Я же завтра утром уезжаю… Неужели вот так все и останется? — просительно уставился Алексей на него.
— Что ты хочешь знать, Алеша? — устало откинулся на спинку стула старик.
— Что дальше было? — мужчина весь подался вперед, протянув руку старику. Тот, хитро улыбнувшись, сложил руки на груди.
— А что было дальше? Дальше была Победа. Запасная дивизия полковника Егорова День Победы встретила в Польше. С июля сорок пятого постепенно начали отправлять всех по домам. Полковник был демобилизован в январе сорок шестого. Он оставил мне свой адрес и взял с меня слово, что я, как только демобилизуюсь, приеду к нему. Я обещал, — вздохнул дед Михей и улыбнулся. — За прошедшие полтора года мы буквально сроднились. Он по-настоящему стал мне отцом. Павел Константинович очень берег меня. Не однажды мы с ним говорили и о моем даре. Именно ему удалось примирить меня с моими способностями и, с трудом понимая их, научить с ними жить. До сих пор у меня в ушах звучат его слова: «Я ни за что не поверю, что ты не пользовался даром по своему желанию, что ты никогда не извлекал пользы из своих… возможностей. Пользовался. И что же тогда у нас получается, Миша? Значит, когда нам это выгодно, просто и хорошо — так возможности радуют, они удобны и приятны, а когда нам что-то пришлось не по нраву — так это уже вредительство, так что ли? А я тебе так скажу: каждому дается по силам его. Значит, и тебе дано не более того, что ты сдюжить сможешь. А потому запомни, Миша: в каждом деле нужен самоконтроль. Вот свалилось на тебя это умение. Не думай, хорошо это или плохо. Оно просто есть. И оно часть тебя. Афишировать его, конечно, не надо — тут ты прав, но и научиться пользоваться своим даром тебе нужно. Мне кажется, это как ребенок учится ходить. Падает, встает, и идет дальше. Он учится держать равновесие, а ты учишься контролировать свою силу. Дети же не отвергают умение ходить, упав. И упадут не раз. Так почему ты отвергаешь свои способности?»
Пользовался ли он моими возможностями? Я бы солгал, сказав, что нет. Пользовался. И задания мне давались такие, где они были нужны как воздух. Работали мы в основном в паре с Бирюком. С Егором тоже установились тесные дружеские отношения. Он не раз спасал мне жизнь, да и я не однажды залечивал его раны. Но, будучи в сознании, он всегда четко контролировал расход моих сил, и никогда не позволял мне излечить его полностью. Кстати, тот осколок у Егорова из спины я выгнал. Гораздо позже, в госпитале, где он проходил обследование, врачи сильно недоумевали, как он не сел в инвалидное кресло — достать его и не оставить человека инвалидом было попросту невозможно. Потому в госпитале, в сорок третьем, этот осколок и оставили. Павел Константинович сочинил какую-то нелепицу, но меня так и не выдал, — дед Михей хмыкнул. — Он до последнего дня хранил мою тайну.
Потом демобилизовался Захаров. Его забрали служить в НКВД. Устроился он недурно, женился спустя пару лет после демобилизации. Тоже звал меня к себе. Мы переписывались после войны. Несколько раз я был у него в гостях. Хорошая у него была семья. Жена, пятеро ребятишек. Кстати, старший сын Егора унаследовал его потрясающую способность к языкам, и, закончив пару институтов, все-таки пошел в разведшколу.
Меня демобилизовали в сентябре сорок шестого. Сперва-то я в свой родной город подался — хотел мать найти. Не нашел. Умерла она еще в сорок третьем. В квартире нашей жили чужие люди, знакомых, кроме алкашей да бандитов, у меня там не было, — старик вздохнул. — В общем, там меня ничего не держало. Подумал я хорошо, развернулся да поехал к Павлу Константиновичу.
 
Встретили меня там как родного. Дом-то у него в селе просторный был, немцы до них чуть не дошли, каких-то километров пятнадцать, и его жена, Наталья Петровна — замечательнейшей души женщина была, скажу я тебе — сразу мне комнату выделила, — старый ведун мягко, по-доброму улыбнулся нахлынувшим на него воспоминаниям. — Только вот быть нахлебником у них мне не хотелось, и Егоров помог мне получить комнату в общежитии, устроиться на завод и в школу рабочей молодежи. На ней он особо настаивал, — дед Михей замолчал, о чем-то задумавшись.
— Дед Михей, а Тамара? Нашел ты ее? Жива она? — так и не дождавшись продолжения, спросил Алексей.
— Тамара-то? — взгляд старика привычно остановился на висящем на стене портрете симпатичной девушки лет семнадцати с задумчивой улыбкой и строгим серьезным взглядом. От виска к щеке у нее шел довольно большой, хорошо видимый шрам. — Тамара выжила. Но это уже совсем другая история…
— А… — начал мужчина.
— А ты сейчас идешь к Айре, — улыбнулся загадочно старик. — И спать пора. Утром тебе вставать рано.
Алексей скис. История ведуна захватила его, и столько еще хотелось узнать, и о Тамаре тоже… Но, уже зная деда, он понимал, что упрашивать того бесполезно. Пока сам не захочет — ни за что не скажет. Вот если бы он еще хоть ненадолго остался…
— Не печалься, Алёша, — положил ему старик руку на плечо. — Придет время, узнаешь все. Пока еще рано. Ступай.
Мужчина, кивнув, тоже поднялся. Посмотрев вслед вышедшему из кухоньки деду Михею, он вздохнул, привычно помыл кружки и, смахнув со стола крошки, прихватил с собой несколько сладких сухарей для Айры.
  
Эпилог
 
Обозники, помогавшие санитаркам доставать раненых из-под завалов (чаще, конечно, им попадались мертвые), устало переругиваясь, отгребали заваленную дверь в подвал. Один из мужчин потянул на себя камень, неловко лежавший сбоку. Камень не поддавался.
— Никита, помоги, — позвал он напарника.
— Да брось ты его. И так дверь откроем, — отозвался Никита, пыхтя и отдуваясь очищавший саперной лопатой проход от мелких камней и земли. — Далась тебе та плита…
— Не, не откроем. Погляди, эта каменюка углом дверь придавила, не даст открыть, — отозвался первый.
— Да не каменюка это, а плита упавшая. Не видишь, что ли? — бросая лопату и подходя к напарнику, проворчал Никита. — Вась, ты ж не знаешь, какая она там. Может, мы и сдвинуть ее не сможем.
— Гляди, углом вроде легла. Дай лопату, — попросил Василий.
Никита, вздыхая и придерживая поясницу, поднял брошенную лопату и подал напарнику. Тот, не обращая внимания на недовольно ворчавшего компаньона, принялся отчищать верхний край то ли камня, то ли плиты. От слишком сильного и резкого удара лопатой насыпь из земли, остатков зданий, искрошенной мебели и еще чего-то непонятного вдруг большим пластом поползла и рухнула ему под ноги. Едва успев отскочить от стихийно образовавшегося оползня и игнорируя трехэтажный мат товарища, он вернулся к месту своих раскопок.
Под грудой бетонного крошева действительно лежала плита. Упала она удачно, одним краем опершись на уцелевший кусок стены здания и образовав под собой защищенное от окружающего кошмара место. Собираясь убедиться, что плита действительно надежно держится на обломке стены, он бегом бросился к горевшему неподалеку костру. Крутясь на месте в поисках чего-нибудь, годного для того, чтобы хоть немного осветить пространство под насыпью, Василий увидел выглядывавшую из-под мелкого крошева бетона грязную тряпку, видимо, когда-то бывшую занавеской. Вытянув ее оттуда и надежно намотав на палку, он подбежал к шоферам. Выпросив у тех немного бензина, он поджег самодельный факел и вернулся назад.