"Фантастика 2024-178". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)

«…Прямо у реки в маленьком саду созрели вишни…», — пели со сцены.
Сельчик с заметным усилием оторвал взгляд от фотографий, поднял на меня глаза.
— Где ты это взял? — повторил вопрос Игорь Матвеевич.
Он навалился локтями на столешницу, подался вперёд. Его голос гневно дрожал.
— Эти фотографии вчера вечером мне напечатал приятель, — ответил я. — Не переживайте, Игорь Матвеевич: он прекрасно хранит чужие секреты — если я его об этом прошу. А сделал мой приятель эти интересные фото с плёнки, которую я позапрошлой ночью нашёл в квартире вашего сына. Скажу точнее: с одной из трёх добытых мною плёнок.
«…Хоть память укрыта такими большими снегами…» — всё ещё звучала песня.
— Позапрошлой… ночью?
— Да, Игорь Матвеевич. Позапрошлой. Когда вашего сына увезла машина скорой помощи. Ведь она же его увезла? Я, признаться, этот момент не уточнил.
Сельчик задержал дыхание, но через три секунды выдохнул:
— Так это ты его…
— Я, Игорь Матвеевич. Конечно же, я.
«…Допьяна, но не до смерти…» — перешёл к новому куплету певец.
Я услышал, как чиркнул зажигалкой сидевший за соседним столом мужчина — запах табачного дыма усилился. Я заметил, что на скулах и на щеках второго секретаря Новосоветского горкома КПСС появились пунцовые пятна. Сельчик схватился руками за края столешницы, сверлил моё лицо взглядом. Стоявшая перед ним на столе рюмка едва заметно задрожала. Графин (где ещё осталось граммов сто прозрачной жидкости) дёрнулся, звякнул стеклянной крышкой. На тонкой, но короткой шее Игоря Матвеевича под морщинистой загорелой кожей напряглась жила. Сельчик упёрся животом в стол, медленно поднимался. Маленькие пластмассовые пуговицы его рубашки постукивали о край стола (будто подсчитывали удары сердца), одна за другой они появлялись над белой скатертью.
— Да я!.. — сказал Сельчик. — Тебя!..
Он встретился взглядом с моими глазами, замолчал. «…Как будто ищу ответа…» — слушал я песню. Сквозь пролетавшее над нашим столом облако табачного дыма разглядывал большие зрачки и красные полоски кровеносных сосудов на глазах Вениного родителя. Второй секретарь Новосоветского горкома КПСС замер, так и не выпрямившись во весь рост. Упёрся в скатерть ладонями. Пуговица (которая находилась на уровне его пупка) то поднималась над столом, то пряталась обратно — будто у Игоря Матвеевича задрожали ноги. Я не моргал, не шевелился. Прекрасно представлял, какое впечатление производил на Сельчика мой взгляд (мне его не раз описывали в прошлой жизни). Я снова пожалел о том, что не смотрел вот так же, когда мне на самом деле было двадцать лет.
— Сядь, — сказал я.
Игорь Матвеевич дёрнулся, но не выполнил моё распоряжение. Я видел: переполнявшие его чувства (удивление, возмущение, злость и ненависть) боролись с тяжестью моего взгляда, которая тянула Сельчика вниз, к стулу. Вспомнил, как бодался взглядами с Игорем Матвеевичем в прошлой жизни. Тогда я не считал себя проигравшим лишь из упрямства.
— Сядь, — повторил я.
Накрыл ладонью стопку чёрно-белых фотографий, придвинул её к себе. Сельчик не опустил взгляд: продолжил борьбу. «…Облаком, сизым облаком…» — пел на сцене артист. Туман из табачного дыма над нашим столом рассеялся: он улетел в сторону входа в подсобку, через которую я попал в зал. Но новое серое облако уже плыло от стола соседей ему на смену.
— Сейчас я метну эти фотографии в зал, — предупредил я. — Они разлетятся по столам. Привлекут к себе внимание. Я уверен, что многие из сегодняшних гостей ресторана знают твоего сына в лицо. Поэтому они заинтересуются не только голой девчонкой. Ты услышишь, как они наперебой озвучат вслух твою фамилию. И это станет только началом твоего позора.
Я ухмыльнулся и добавил:
— Вижу, ты не хочешь, чтобы вечер продолжился таким образом. Признаюсь: и мне это тоже не нужно. Я пришёл сюда не за этим. Поэтому расслабься, Игорь Матвеевич. Падай на стул и слушай меня внимательно.
Сельчик всё же отвёл взгляд — он огляделся по сторонам. Я видел, как Игорь Матвеевич всматривался в лица гостей ресторана и хмурил брови. Не посмотрел второй секретарь Новосоветского горкома КПСС только на музыкантов и на свою подругу Раису (та сейчас увлечённо любезничала с усатым барменом). Он медленно опустился на стул, потёр ладонью левый нагрудный карман рубахи.
  
Игорь Матвеевич взглянул на мою руку, что лежала поверх фотографий; вновь отыскал взглядом мои глаза.
— Подонок, — произнёс он. — Ты не понял, на кого руку поднял. Я тебя уничтожу.
Он вновь мне напомнил того Игоря Матвеевича Сельчика, которого я знал в прошлой жизни и которого когда-то ненавидел. «…Где-то далеко в памяти моей…» — пели со сцены. Я усмехнулся, покачал головой.
— Игорь Матвеевич, ты так и не понял, почему я столько распинался перед тобой, и почему пока не перешёл к сути дела. А ведь я перед тобой не хвастался. Все эти рассказы о Москве, о театре… ты не уловил их основной и главный посыл. Признаюсь: я этим фактом слегка разочарован. Потому что считал тебя более сообразительным.
Я вздохнул и произнёс:
— Ничего страшного, Игорь Матвеевич. Сейчас я тебе всё заново растолкую. В простых выражениях обрисую сложившуюся ситуацию.
  
Глава 23
 
«…Где-то далеко, очень далеко…» — всё ещё звучала песня в зале ресторана «Московский». В её мелодию вплетался смех, позвякивание посуды и гул человеческих голосов (это разговаривали друг с другом гости ресторана). Блестели хрустальные люстры. Рядом с моей головой проплывало очередное облако табачного дыма. Оно сейчас чуть закрывало от меня лицо второй секретарь Новосоветского горкома КПСС Игоря Матвеевича Сельчика. Сельчик потирал грудь напротив сердца, кривил пухлые губы. Его взгляд метался между моими глазами и лежавшими на столе фотографиями (стопке чёрно-белых фото и одной с цветным изображением).
Я постучал пальцем по скатерти рядом с цветной фотографией и произнёс:
— Игорь Матвеевич, ты до сих пор думаешь, что смотришь на меня снизу вверх только потому, что я выше тебя ростом. Отчасти ты прав. Но лишь отчасти.
Я снова постукиванием пальца привлёк внимание Сельчика к фотографии.
— Но ты не заметил, что я смотрел на тебя сверху вниз, даже когда твоя голова была выше моей, — сказал я.
Хмыкнул и продолжил:
— Всё дело в том, что мы с тобой сейчас находимся на разных ступенях иерархической лестницы. Понимаешь? Игорь Матвеевич, ты всё ещё барахтаешься в болоте нашего провинциального городка. А я уже поглядываю на тебя с верхних этажей московских высоток. Ты пока не понял этого. В этом твоя ошибка. Вот поэтому ты и задаёшь себе неверные вопросы.
— Что ты несёшь, пацан?
— Объясняю тебе ситуацию.
Я сощурил глаза.
— Не спрашивай себя, Игорь Матвеевич, о том, как ты поступишь со мной. Задайся вопросом, как я поступлю с тобой. Поинтересуйся, почему мы разговариваем сейчас в ресторане; а фотографии твоего сына всё ещё лежат на этом столе — они не на пути в Москву. Представь, как изменится твоя жизнь, если на эти весёлые картинки взглянет Настин дедушка или даже Леонид Ильич.
Я постучал пальцем по стопке фотографий.
Второй секретарь Новосоветского горкома КПСС нахмурился. Краснота почти сошла с его лица. Рука Сельчина замерла на кармане рубашки.
— Вижу, Игорь Матвеевич, ты почти прозрел, — сказал я. — Это прекрасно. Поэтому разъясню тебе на пальцах. Я не блюститель морали. По большому счёту, поступки твоего сына у меня ничего, кроме брезгливости не вызывают. Но Вениамин перешёл черту: границу моей личной территории. Его поступки вступили в конфликт с моими интересами. А такое я пресекаю всегда и жёстко.
Я взмахом руки перенаправил внимание Сельчика на стопку чёрно-белых фото.
— Вот эта девица, с которой поразвлёкся твой Веня, невеста моего младшего брата. Точнее, была его невестой до этой фотосессии. Девчонка на фотографиях спит, если ты, Игорь Матвеевич, этого не понял. На некоторых снимках это хорошо видно — там, где на её лице покосились очки. Твой сын надругался над бесчувственным телом моей почти родственницы…