КГБ в смокинге. Книга 2

Его слушались, его боялись и, что было самым важным, перед ним преклонялись. Шпионы — народ суеверный. А над лысеющей головой Онопко искрил и переливался загадочный нимб человека, не допускающего ошибок. С ним хотелось работать — он был надежен. А надежность — вторая после долларов валюта, которой поклоняются все авантюристы на свете. Кроме того, Онопко никогда не отменял принятых решений. После того как из Швейцарии в Москву в течение первых трех месяцев его работы в Цюрихе по непонятным причинам отбыло несколько сотрудников ряда советских представительств и фирм, стало ясно: этот человек не признает компромиссов в вопросах конспирации и образа жизни сотрудников КГБ под дипломатической крышей. Могущество Онопко усугублялось его родственной близостью с Фурцевой, что в условиях коммунальной близости всех советских граждан в капиталистической стране скрыть было невозможно. Да он и не скрывал…
Ознакомившись с содержанием микропленки, Онопко не сделал ни одной записи, ни одной пометки в блокноте — он просто все запомнил. До мельчайших деталей. Несколько часов резиденту понадобилось, чтобы проанализировать возможные и труднопрогнозируемые варианты операции. Он не стал посылать запросы в Центр, ни разу не появился в бетонированном бункере под зданием советского консульства, не изменил даже в мелочах свой образ жизни советского служащего, находящегося в длительной служебной командировке за границей. Ничто не должно навести противника на мысль о планируемой операции или готовящихся контрмерах. Обыденность, рутина, точное следование заведенному раз и навсегда порядку на службе и в быту усыпляют, притупляют бдительность врага, расхолаживают, а порой даже настраивают на благодушный лад. Знала ли швейцарская контрразведка и ее могущественные заокеанские партнеры, кем на самом деле является представитель «Аэрофлота» Виктор Иванович Онопко? Резидент не сомневался, что знала. Иначе и быть не могло. Но знать и уличить, схватить за руку — разные вещи. И это постоянное балансирование на грани смертельного риска, эта игра против очень сильного противника и, вдобавок ко всему, на его же территории, с лихвой компенсировала Виктору Ивановичу дефицит маленьких радостей, которыми так любил ублажать себя среднестатистический советский обыватель, вырвавшийся из затхлой действительности любимой родины в самое сердце западной цивилизации, под Ниагарский водопад изобилия, роскоши, комфорта… У Онопко могло быть (и было) все, о чем заурядный «совок» мог только мечтать: роскошная квартира и номенклатурная дача в Москве, «калиброванная» и вполне привлекательная жена из сановной семьи, огромные связи, влияние, деньги, беспрепятственная возможность путешествовать по миру… Но он выбрал ту жизнь, которой жил. Воспитанный в обществе двойной морали, Онопко не мог представить себе существование без каждодневной, напряженной борьбы, без постоянного ощущения опасности, без согревающего сердце и кровь азарта битвы, из которой можно выйти только победителем или не выйти вовсе. Такие люди, как Онопко, развязывали войны. И они же являлись золотым фондом любой разведки…
Ровно в час, когда Виктор Иванович в своем черном плаще и широкополой велюровой шляпе спустился к выходу из представительства «Аэрофлота» на бульваре Деним, Игорь за рулем светло-серого «Мерседеса-290» уже прогревал мотор.
Сев сзади, Онопко аккуратно пристегнул ремень безопасности, взглянул на часы, автоматически фиксируя время отъезда, и кивнул водителю:
— Поехали.
Зима, привлекавшая сотни тысяч туристов на великолепные лыжные трассы и в отели горных курортов, была сущим наказанием для густонаселенных швейцарских городов — промозгло, ветрено, слякотно… Да и широченные, идеально размеченные автобаны, по которым как угорелые мчались автомобили с номерными знаками почти всех европейских стран, были отнюдь не безопасны. Вот и сейчас радио передавало список пострадавших в автокатастрофах, начиная с семи утра.
— Игорь, не больше восьмидесяти, пожалуйста…
Водитель поймал отражение Онопко в обзорном зеркальце и молча кивнул.
  
Официально Игорь являлся главой службы сервиса представительства «Аэрофлота». В штатном же расписании КГБ, по которому сотрудники Первого главного управления получали зарплату и представлялись к правительственным наградам, капитан Игорь Савельевич Колодников, 1950 года рождения, член КПСС, экс-чемпион Европы по боксу в полулегком весе, выпускник Ленинградского института физкультуры имени Лесгафта и Высшей школы КГБ СССР, числился личным телохранителем и секретарем советского резидента в Швейцарии. Онопко, который сам выбрал кандидатуру Колодникова во время прошлогоднего отпуска, сумел оценить три качества своего телохранителя: двадцативосьмилетний Игорь, работавший в оперативном отделе, был холост; обладая всеми данными телохранителя, внешне совершенно на него не походил и — умел молчать. По условиям работы Игорю запрещалось иметь при себе оружие, но сам факт его присутствия действовал на Онопко успокаивающе. Последнее обстоятельство решило судьбу бывшего боксера, и Колодников, исколесивший за годы спортивной карьеры весь мир, очутился в безмятежной Швейцарии, где жил так же тихо и незатейливо, как и в Москве.
Они въехали в Женеву без четверти четыре, а за две минуты до того, как стрелки электронных часов, вмонтированных в черную панель «мерседеса», показали 16.00, Игорь запарковал машину на платной стоянке в пятнадцати метрах от мавзолея герцога Карла и последовал за своим шефом на обговоренном инструкциями расстоянии — в двух метрах, чуть левее.
Едва Онопко поднялся по ступеням, к нему подошел невысокий брюнет без шляпы, в красивом светлосером пальто, из-под ворота которого выглядывал пестрый шарф.
— Господин Онопко, вы пунктуальны, — брюнет приложил два пальца к отсутствующему головному убору.
— Фирма, на которую я работаю, немыслима без точности.
— О какой фирме, простите, идет речь? — улыбнулся брюнет.
— Об авиакомпании «Аэрофлот», — тоже улыбаясь, ответил Онопко. — А вы имели в виду что-то другое?
— Да нет… — брюнет огляделся. — Этот молодой человек с вами?
— Вы наблюдательны.
— А я не должен?
— Это мой секретарь.
— Какая жалость! — брюнет растерянно развел руками. — А я, представьте, явился на нашу встречу один…
— Н-да, — пробормотал Онопко. — Протокольное несоответствие.
— Может быть, сделаем так, — предложил брюнет. — Вы сами назовете место, где мы сможем побеседовать наедине, а ваш… секретарь побудет где-нибудь неподалеку, пока мы не закончим наши дела. Устраивает?
— Вполне, — кивнул Онопко после секундной паузы.
— Так куда мы направимся?
— Да хоть в «Beau Rivage», — Онопко кивнул на старинное здание отеля в противоположном конце площади. — Насколько я помню, там весьма недурно кормят. Кстати и машину не придется перепарковывать…
— Довольно мрачный символ, если учитывать характер нашей предстоящей беседы, — хмыкнул брюнет.
— О чем это вы?
— Возможно, господин Онопко, вам неизвестно, что в 1898 году именно у входа в этот отель итальянский анархист Луиджи Лученни убил императрицу Австро-Венгрии Елизавету…
— Я не любитель исторических параллелей, — заметил советский резидент.
— О’кей! — брюнет непринужденно взял Онопко под руку, и эта странная пара направилась в сторону «Beau Rivage». — Простите, я не представился…
— В этом нет необходимости, господин Стюарт, — тихо сказал Онопко, вежливо высвобождая руку.
— Я польщен, — нисколько не смущаясь, улыбнулся брюнет. — Такая популярность в представительстве «Аэрофлота»…
— Не скромничайте, — Онопко оглянулся, убедился, что Игорь по-прежнему идет сзади, и перевел взгляд на Стюарта. — Заместитель начальника русского отдела ЦРУ — достаточно заметный человек, чтобы хоть несколько человек в «Аэрофлоте» знали его в лицо.
— Разумеется, господин Онопко, — согласился брюнет. — Вы абсолютно правы.
Пройдя сквозь стеклянную «вертушку» отеля, они свернули направо и очутились в полуосвещенном баре. Вдоль длинной стойки располагалось несколько столиков, охваченных в полукруги мягких диванов. Все столики были пусты. Седой бармен в муаровом жилете и белой рубашке с бабочкой, не обращая внимание на вошедших, протирал высокие бокалы для шампанского мягким полотенцем.