Крепостная (СИ)
— Я буду давать показания против нее, Надя. Мне и стыдно, и страшно, что так поступаю с подругой. Но она не стоит переживаний…
— Как и твоего стыда за свое решение, - поддержала я девушку. – на месте той чуть не убитой женщины может оказаться кто-то еще, а нам потом на том свете расхлебывать за свое молчание, - добавила я уверенно. Я планировала посадить мошенницу на всю жизнь.
— Я и несчастной ее не назову. Она словно наслаждалась этой игрой, будто дразнила Бога, будто говорила: «Смотри! Я и так могу. И что ты мне за это сделаешь?».
— Наш долг мы должны исполнить. Никакие сделки с совестью принимать не нужно, - Владимир очень тихо вошел в кабинет, где мы ожидали следователя, и буквально сказал то, что я хотела сказать.
Ольга посмотрела на него с интересом. Владимир тоже отметил девушку и чуть закашлялся. Я улыбнулась. Хорошая, наверное, выйдет пара, если сами того захотят.
— Я и не думал, что она такое может сотворить. Началось все с письма, которое она просила передать. А я забыл о нем. Приехал в Петербург из Верхнеуральска, забегался, а потом вот… узнал о случае с Петром. Когда он не вспомнил о жене, я вспомнил о письме! И тогда уже открыл его, не стесняясь. Там она писала некоему мужчине, имя которого в столице уж больно связано с долгами и прочими нехорошими делами. Она просила его дождаться ее возвращения и пообещала, что скоро у них будут деньги, - Владимир считал себя виноватым перед другом. Но поддерживал идею пока не напоминать Петру о Кларе.
Врачи говорили, что если память вернется через несколько лет, эти чувства, эмоции, пережитые им тогда, будут не яркими, а словно сном, увиденным когда-то давно. Он легко переживет это и смирится с правдой.
Марусю привели в кабинет двое мужчин. Она была такой же тонкой полупрозрачной нимфой, какую я увидела впервые в день их приезда с Петром в усадьбу. Единственное, выглядела она не такой холеной. Грязные волосы, хоть она и пыталась уложить красиво, блестели. Под ногтями виднелся коричневый ободок от грязи. А ее некогда шикарное платье с кружевом выглядело так, словно его пытались стирать в канаве.
Маруся не опустила глаз, а самое главное, даже не спросила о сыне. Хотя Ольга сообщила мне, что через месяц после моего отъезда мать ребенка появилась, чтобы занять денег. Она и тогда не спросила, куда делся Герман.
Мы все прямо при ней рассказали о периоде ее жизни, который пересекся с нашей, о покушениях на Осипа. Все это время Маруся делала такой невинный вид, что мужчины, охранявшие ее, сводили брови, подозревая: все сказанное здесь — об этом хрупком светлом мотыльке, взгляд которого вызывает желание спасти, уберечь от беды — ложь и не более того.
Потом был суд, на котором нашу “хранцуженку” приговорили к каторжным работам. Все женщины, присутствующие на суде, были ошеломлены, что ей не назначили смертной казни. А я не удивлялась: какая-то часть души человека, глядящего на нее, продолжает считать, что это всего лишь огромная ошибка.
Эпилог
В Париже есть одна солидная юридическая контора, корни которой уходят в пару веков назад. Туда и приглашены были удивленные Григорий и Михаил Силантьевы.
Они прожили во Франции уже два десятка лет, обзавелись семьями и частной практикой, которая приносила существенный доход. Единственное, о чем они горько сожалели, так это о том, что не смогли сами похоронить свою мать, не только давшую им жизнь, но и жившую исключительно для них.
Григорий осматривал кабинет, выполненный буквально с царским размахом и отличающийся от нынешних контор подобного рода, как дворец отличается от современных мотелей.
Пожилой, но крепкий, даже спортивный, со свежим загаром и улыбкой, стоимостью в несколько тысяч евро, нотариус смотрел на похожих, но каких-то очень разных мужчин с огромным интересом.
Михаил от такого любопытствующего взгляда даже опустил глаза. Неужели он впервые видит взрослых близнецов?
— Мы ждем еще одну семью с русской фамилией, - сообщил мужчина, заметив, что гостям его становится неуютно под его любопытным взором.
Когда в офис в старом, ставшем уже историческим здании вошла пара чуть постарше Михаила и Григория, нотариус поднялся, поприветствовал их и пригласил за большой дубовый стол.
Это были мужчина и женщина лет шестидесяти - семидесяти. Они увидели близнецов, переглянулись и улыбнулись.
— И так, раз все в сборе, предлагаю начать. Но начать мне придется очень издалека. Ведь эта история, которая передается по наследству в нашей семье, началась в первые годы двадцатого столетия, - представившийся Жан-Марком нотариус начал со странных слов, и Григорий с Михаилом переглянулись.
Потом он покачал головой в сторону пары незнакомых мужчины и женщины, и женщина взяла слово. На ее тонком, словно точеном лице не было ни единой морщины. Возраст ее выдавали глаза и совсем седые, неокрашенные, чуть волнистые волосы, подстриженные под каре! Кашемировое легкое пальто цвета капучино, бежевые брюки и белоснежная блузка тоже добавляли свежести и легкости ее образу. Мужчина был постарше, но он как будто даже гордился своими годами.
И теперь, оказавшись под тремя парами внимательных глаз, обращенных на них, и Григорию, и Михаилу становилось все неуютнее и неуютнее.
— Меня зовут Надежда, как, впрочем, всех женщин в нашей семье. А это мой брат Джером, - всё это она говорила на чистом русском. А потом указала на спутника. Мужчины продолжали наблюдать за незнакомцами с большим интересом, все еще ничего не понимая, - наши прапрабабушки и дедушки переехали во Францию в самом начала двадцатого века, но еще до того, как в России начались волнения, а после революция, - женшина встала, потянулась к кувшину с водой, налила и выпила осторожными глотками весь стакан.
— Я продолжу, Нади, - ее брат взял слово, чему она была рада, потому что заметно волновалась. И братья отметили, что он, как и сестра, хорошо говорит на русском. – Когда нам исполнилось семнадцать, наша бабушка собрала всю семью и рассказала историю, о которой часто упоминалось в нашем доме, но никто из детей не воспринимал ее серьезно. Мне тоже очень странно рассказывать это сейчас, но вы нас поймете, как только дело дойдет до сути.
— Наша бабушка прекрасно помнила свою бабушку. И сказала тогда, что готова передать и нам эту историю. Видимо, именно мы закончим ее, - поняв, что Джером тоже волнуется, Надежда снова взяла слово.
Ничего не понимающий нотариус просто поворачивал голову то на одного, то на другого и улыбался всем.
— Так вот, есть письмо, которое хранится в этой конторе. И, судя по его содержанию, вы должны знать об этом месте? – женщина замолчала, внимательно глядя на Григория.
— Да. Когда к нам в гости впервые приехала мама… мы ездили на экскурсию. Ее воодушевило, что эта контора существует более двухсот лет, и экскурсовод тогда заявил, что в их делах есть наследства, тянущиеся из глубины девятнадцатого века, - ответил Григорий.
— Да, я тоже вспомнил. И, наверное, не придал бы этому значения, если бы мама весь день не говорила об этой конторе. Мы, конечно, не верили экскурсоводу, но мама была очень чувствительной. Буквально весь вечер мы обсуждали, что с участием этого заведения должна быть масса книг или фильмов. Через несколько дней она успокоилась и призналась тогда, что ничего особенно грандиозного в ее жизни не было. Поэтому она так замучила всех, - Михаил грустно улыбнулся и хмыкнул. На лице его блуждала мягкая, настолько располагающая улыбка, словно дарил он ее сейчас своей маме.
— Так вот. Этой детали нам как раз и не доставало. Но все равно это ничего не раскрывает, с какой стороны ни подойди, - поняв, что Михаил сказал все, продолжила Надежда. – Есть письмо. Но оно давно в музее. Потому что начало разрушаться. Мы сделали копию. Она у нас с собой. После этого вы поговорите с мистером Летуньё. А сейчас предлагаю перейти к делу, - женщина вынула из сумки пару листов, каждый из которых был заламинирован.