Предвестник землетрясения

Я пишу Джонатану. Эта затея началась с открытки, но переросла в письмо. Я обнаружила, что мне есть о чем ему поведать. Я пишу о своей работе, потом о камелии Нацуко, потому что знаю, что он поймет, как дерево прекрасно, и повествую ему забавную историю о том, как была по ошибке арестована по обвинению в убийстве. Если получу милый ответ, то могу даже отправиться повидаться с ним в Йоркшир на Рождество на несколько дней. Родители Лили живут всего в пятнадцати милях оттуда. Полагаю, им будет приятен визит человека, знавшего ее в Японии. Потом я вернусь в Токио, к госпоже Като, потому что ее дом достаточно велик для двоих, говорит она. А еще она не говорит, но я знаю, что ей нравится ухаживать за мной, подымать переполох и стряпать для меня, подбирать идеальную температуру ванны каждый вечер и класть чистое полотенце.
  
Я роняю карандаш и обращаю взор к станции. Хорошо наблюдать, как люди садятся в поезда, как полная платформа пустеет за несколько секунд. Поезд уносит их прочь. Очередная толпа устремляется через турникеты, и платформа заполняется снова вроде бы теми же вещами, телами и лицами. Мне нравится слышать объявления, трогательное предупреждение, что бросаться к поездам опасно, что надо проявлять осторожность и стоять за желтой чертой, потому что приближающийся поезд тоже опасен.
На днях у нас утром были местные учения на случай землетрясения. Все прошло спокойно и упорядоченно, и муниципальные власти сочли их успешными. Разумеется, заранее неведомо, когда грянет крупное, но всегда есть несколько мелочей, которые можно сделать, чтобы увеличить свои шансы выжить. Толчки по-прежнему тревожат меня, но уже меньше, чем прежде. И это еще одна из причин, почему мне нравится быть поблизости от станции. Поезда грохочут мимо нашей улицы, сотрясая здания настолько энергично, что нехитро прозевать другие перемещения, начинающиеся под земной корой.
Госпожа Като зовет меня, чтобы сообщить, что Нацуко и Боб прибыли. Их голоса щебечут в коридоре. Я встаю и разминаю ноги. Поезд отъезжает от платформы, уносясь прочь мимо частных и многоквартирных домов. Балкон трясется, и я опираюсь ладонью о перила. Где-то в небе раздается звук, распознать который я не могу, но он напоминает мне о старой квартире, и прежде чем я успеваю прислушаться повнимательней, чтобы понять, не птица-предвестник ли это, как другой поезд с грохотом въезжает на станцию. Я дрожу, напоминая себе, что предвестник появляется только по ночам, так что это должно быть нечто иное. Но звук доносится вместе с образом Лили, скорчившейся у меня под столом в свете уличного фонаря, и еще ее скрюченного тела в сарае. Я вспоминаю женщину, разбросанную кусками в глубине залива, чьего имени я никогда не узнаю. И Сачи. Звук, а может, только его эхо, до сих пор звучит у меня в ушах. Я гляжу в небо, ставшее серым и тяжелым, но птиц там нет.
Наступает момент безмолвия. Потом шелест листвы, будто кто-то ползет к дому. По коже пробегает холодок. Я абсолютно неподвижна. Твержу себе, что это всего лишь соседская собака, но я знаю, что собаки не ползают. Во рту у меня пересохло. А потом я слышу это. Несомненный щелчок затвора аппарата. За ним жужжание перемотки пленки на следующий кадр. Я озираюсь в поисках Тэйдзи, но вижу лишь деревья и кусты. Стараюсь расслышать его шаги, но теперь щелчки словно раздаются тихим эхом по всему парку, во всех направлениях, и я не знаю, куда устремить взор. Подставляю ладонь и чувствую дождь, твердые капельки воды, падающие одна за другой на мою кожу, на листву и перила балкона. Поцу-поцу, потом плотнее, будто ледяными бусинками. Я поворачиваюсь, чтобы войти в дом, но знаю, что Тэйдзи ждет меня здесь, и уповаю, что тепла дома и моих близких друзей будет довольно, чтобы благополучно удержать меня в четырех стенах. Всем сердцем надеюсь, что этого достаточно, и все же…
Будет нелегко.