Предвестник землетрясения

Значит, это должна быть Мириам, уставшая ждать меня у моря и желающая, чтобы за ней ухаживала и стряпала для нее настоящая дочь, а не Фелисити, и, думая о ней, я недоумеваю, как же могла она приехать в Токио, если почти не переступает порога собственного дома, боли у нее настолько сильные, что она сидит в одном и том же кресле день-деньской, и это невозможно, так что я думаю, что вместо нее мог приехать Джонатан, который и сам раньше служил в полиции, и он приехал увезти меня домой. Теперь я моргаю, потому что в глазах солоновато, и я почти слышу море и уже различаю его силуэт через открытую дверь перед собой, но минуточку, как же я узнаю, что это Джонатан? Я не видела его с той поры, как ему было пятнадцать, шестнадцать, семнадцать от силы. Но вот он здесь, и Мириам за ним, выглядящая теперь такой старой и изможденной, взирающая на меня скорбным взором, и я вижу братьев — Люка-Луку, Нэйтана-Натана, Сэмюеля-Самуила, Саймона-Симона, Мэтью-Матфея, улыбающихся Люси, но без намека на жесткость, и она видит их совсем иными, не глумящейся сворой в форме бойскаутов, а счастливыми здоровыми мальчишками с сияющими глазами. Они маленькие и миленькие. Я рада видеть их, но если они пришли забрать меня с собой, мне придется их подвести, бедные дети. Они не могут говорить по-японски, я уверена, не могут, а это теперь наполовину мой язык, больше чем наполовину.
  
Но они схлопываются в точки и исчезают. Это не Джонатан и ни один другой из моих братьев. Это Лиззи со своим тромбоном, сальными волосами и болячками. Она приехала, чтобы поиграть музыку, и хочет, чтобы я вернулась с ней работать на «Би-би-си». Конечно, я скажу ей, что я не в состоянии, потому что в упор не видела британского телевидения более десяти лет и не буду знать, с какого конца взяться за работу. И не видела своей виолончели с самой смерти госпожи Ямамото, а музыкальные инструменты очень до́роги, как всегда твердили Джордж и Мириам. Лиззи, с прискорбием сообщаю, что не смогу сыграть с тобой.
Голос Лиззи говорит, это не она, дурочка, это Брайан Черч, и он говорит, нет, не говорит. Но я начинаю путаться и делать ошибки. Я должна четко держать это в голове. Я еще не мертва. Ноа, Брайан, Джордж, госпожа Ямамото, Лили. Им придется обождать. Я еще жива. Аз есмь.
* * *
Я стою на пороге, тужась взять себя в руки, потому что знаю, что еще не лишилась рассудка, уверена, что не лишилась. Я считаю до десяти — пять раз, десять раз, двадцать раз. Жду чуть дольше для полной уверенности. Теперь я готова. Заставляю свой мозг породить логичную мысль. Он исполняет. Моя логичная мысль гласит, что этим посетителем может быть только Нацуко или Боб.
Я вхожу в комнату. Я больше не чувствую ног. Я будто качусь на роликах. Некто сидит перед окном лицом ко мне. Сквозь окно светит солнце, а мои глаза не приспособлены к естественному свету. Я не могу разобрать никаких черт лица, но уверена, что знаю эту фигуру.
— Привет, Люси. Ты меня помнишь?
Клянусь, что нет. Я щурюсь. Она говорит по-английски или по-японски? Я понимаю ее слова, но не знаю, из какого они языка.
— Вид у тебя не очень благополучный. Мы вытащим тебя отсюда, и все у тебя наладится.
Она хихикает, и я моргаю. Это же госпожа Като, альтистка.
Я предполагаю, что она пришла обвинить меня, так что сбивчиво выступаю на суматошную самозащиту.
— Я не хотела убивать госпожу Ямамото. Правда, не хотела. Это несчастный случай. Я просто поставила виолончель в другое место, уж и не знаю почему, но я не знала, что она споткнется об нее. Я сожалею…
— О чем ты толкуешь? — снова заливается стеклянный колокольчик ее смеха. — Нам всем ее ужасно недостает, но от факта, что госпожа Ямамото всегда была неуклюжей, не отмахнешься. Она и сама о себе так говорила. Я знала, что рано или поздно это кончится несчастьем. Предупреждала ее.
— Она была неуклюжей? — Я пытаюсь припомнить, правда ли это, но не могу даже представить лица госпожи Ямамото.
— Да, была. Но сейчас я здесь не из-за этого. — Глядя мне в глаза, она медленно говорит: — Я хотела увидеть тебя. Я прочитала в газетах уйму галиматьи. Надеюсь, ты не обращаешь внимания. Я хочу, чтоб ты знала, что я с этим разберусь и скоро ты будешь на свободе.
— Но я не хочу свободы.
— Почему же?
— Мне негде быть. Я хожу по Токио кругами.
— Что ж, тогда ты должна вернуться на родину, в Британию.
— Там мне делать нечего. Все люди — призраки. Это не родина, видите ли.
— В таком случае ты должна перебраться пожить в моем доме здесь, в Токио. Определенно нет смысла возвращаться в твою одинокую квартиру с этой презренной соседкой и всеми этими шумными автомобилями. — Она примолкает на минутку. — Должно быть, еще и ужасно воняет бензином.
— Ладно, — я говорю это, чтобы ублажить ее, потому что все еще надеюсь, что меня приговорят за убийство.
* * *
Однако сбылись чаяния госпожи Като, а не Люси. Прошел день, и я узнала, что меня отпускают без обвинений. Дело против меня было построено на косвенных уликах, а на теле Лили полиции не удалось отыскать ни единого отпечатка пальца или следа ДНК. Более того, на свет всплыли новые обстоятельства.
После того как вчера сведения обо мне появились в национальных газетах, полиция получила конверт. В нем содержались две фотографии. Первая показывала Лили у «Макдоналдса» рядом с моим домом. Расследование установило, что она делала в вечер убийства через два часа после того, как ее видели у меня на пороге. Кассир, узнавший ее по фото, припомнил, что у нее и ее японского приятеля были какие-то сложности с общением. Оба были в растрепанных чувствах. Она оставила чизбургер нетронутым, но колу выпила.
Вероятно, она погибла позже в тот же вечер. Для полиции было очевидно одно: вылазка Люси в ночь с колготками через плечо со смертью Лили никак не связана. Я выходила всего минут на десять, не более. И моя соседка доложила, что в ту ночь больше не слышала, чтобы я выходила.
Вторая фотография была совсем другой. На ней была женщина, втиснутая между близких коричневых стен, с головой, свесившейся к плечу, словно у нее нет больше сил ее поддерживать, темные глаза пусты, как две жирные сливы.
Отпечатков пальцев ни на одной фотографии не было. Полиция не знает, что снимки сделал Тэйдзи, но я-то знаю! И снимки не доказывают, что Тэйдзи убил Лили. Зато показывают, что Люси этого не делала.
Тэйдзи. Зачем ты ждал Лили в «Макдоналдсе», и что она сказала тебе? Что все кончено, потому что она хочет дружить со мной? Может, тогда ты понял свою ошибку — ты потерял нас обеих — и подумал, что мог бы вернуться к Люси, если бы только Лили не путалась под ногами. Не по этой ли причине он убил Лили? Навряд ли. Может ли предумышленное убийство с отягчающими обстоятельствами быть просто привычкой, как снимать фотографии? А может, это часть той же привычки, объект фотографии для коллекции, единица хранения. Теперь более, чем когда-либо прежде, я гадаю, что стало с Сачи. Похоже, Люси наконец-то встретила равного себе по смертоносности. Но с другой стороны, улики лишь косвенные. Если кому и дано судить поспешно, то уж не мне.
  
Глава 15
 
Я лежу на балконе дома госпожи Като. Балконы в Японии обычно предназначены для сушки белья, а не для людей, но мне здесь нравится. Я могу смотреть сквозь перила. Тут небольшой парк с кустами и деревьями. Детская игровая площадка с горкой и качелями, но детей нет, да и вообще ни души. За парком местная железнодорожная станция.
  
Госпожа Като в кухне готовит ужин. Я чую запах жарящейся рыбы и имбиря. Мы пригласили на ужин Нацуко и Боба, и они скоро подоспеют. Я уже давненько не виделась ни с той ни с другим, но они были рады и дружелюбны, когда мы говорили по телефону. Боб сказал мне, что записывал песни и выступал перед публикой в клубах по всему Токио. Его музыкальная карьера идет хорошо. Нацуко перехватила большинство моих важных переводов, и все наши клиенты довольны. Я могу вернуться к работе, как только буду готова. Боб и Нацуко знают, что я невиновна. Никакой нужды в объяснениях или извинениях. На сегодня довольно и того, что мы друзья, что поедим и выпьем вместе.