Предвестник землетрясения
Больше меня посещать театры не вынуждают, вот я их и не посещаю. Подобная утрата самоконтроля была бы несносна; я ни за что не смогу сосредоточиться на переводах. Нет, искать Сачи в театре я не могла. И потом, согласно фотографиям, ее там больше нет. Ее нигде нет.
* * *После смерти Лили я отправилась к пруду неподалеку от квартиры. Искала в воде отражение Тэйдзи. Хотела, чтобы он научил меня словам утешения, но обнаружила только черепах и карпа. Я была пьяна. Провизия тогда у меня кончилась, так что позавтракала я джином. Приятный способ начать день. Не успел стакан опустеть, как мне уже начало казаться, что с днем покончено, и с рук долой, и можно делать что вздумается. Я бродила мимо камышей и водяных лилий, не в силах сфокусировать взгляд. Обилие красок — золотисто-голубое небо, зеленоголовые утки, алый деревянный мосток — смутно пульсировало. Рядом с прудиком высилось святилище, и я ломала голову, будет ли пристойно с моей стороны сложить перед ним ладони и вознести молитву за Лили и Тэйдзи. Решила, что, пожалуй, лучше не молиться под хмельком, и отправилась смотреть, как плавает карп.
На скамейке передо мной молодой человек вытянулся на солнышке. Может, бегун, потому что на нем были мешковатые шорты, а торс голый. У него были бронзовая кожа и длинные черные волосы, свисавшие с края скамьи конским хвостом. Грудь его поблескивала на солнце, мягко вздымаясь и опадая в такт дыханию. Камыши позади него слегка покачивались, вокруг жужжали мухи. Все это место будто дышало вместе с ним, словно каждый его вдох наполнял легкие земли. Я взирала мимо него на воду и деревянную часовню, но видела лишь густые черные волосы, выпуклые веки, блестящую бронзовую кожу.
Сев на землю среди одутловатых розовых азалий, я закрыла глаза, а земля кренилась и раскачивалась, как палуба корабля. Я отчаянно хотела Тэйдзи, хотела прикоснуться к его коже, но я никогда-никогда больше не увижу его снова. Когда меня стошнило пару часов спустя, я винила в том не алкоголь, а морскую болезнь.
Глава 07
Лапшичная была набита битком. Как всегда, большинство посетителей были мужчинами. Бизнесмены, молодые и старые, студенты. Женщин было раз-два и обчелся, они сидели парочками или поодиночке лицом к стене. Через окно я буквально обоняла еду, рубленый весенний лук, кусочки мяса, ячменный чай. Толчком распахнув дверь, вошла, Лили по пятам за мной. Пока мы шли, носок ее туфли дважды наступил мне на пятку. Я бы предпочла, чтобы она шла рядом, но понимала, что она предпочитает прятаться. Она поступала точно так же, когда мы рыскали в поисках квартиры, — выталкивала меня на огневой рубеж и пряталась в моей тени. Я высматривала лицо Тэйдзи, но не видела. Его дядя кивнул мне из-за стойки. Взгляд не был открыто враждебным, но я знала, что он испытывает подозрения. Он всегда смотрел мне прямо в глаза пару секунд, а после отвращал взор к какому-нибудь пятну на полу или спинке стула. Мне казалось, что взор его печален, но не знала, с чего бы ему печалиться. Любопытно, что же он думал о Сачи — странной актрисе.
Сказав «коннитива» веселым голосом, я повела Лили мимо него к единственному свободному столику. Как только мы сели, я сообразила, что заняла место спиной к кухне. Это было скверно, потому что я не могла бы высматривать Тэйдзи, испытывая трепет при виде его мускулов, когда он протирает стол или открывает буфет, прежде чем увидит меня и подойдет присоединиться. Я уже хотела попросить Лили поменяться со мной местами, но не успела и рта раскрыть, как ощутила присутствие Тэйдзи у себя за спиной. То было какое-то тепло, притяжение, и я откинулась на спинку стула, позволив затылку коснуться его груди, будто магнит, резко притянувшийся к другому. Лили подняла голову, поглядев поверх моей головы, а потом обратно на меня. Я не поняла, что она о нем подумала, хоть она и малость смутилась. Она ждала, когда я заговорю. Лили была первой, кого я представила Тэйдзи. От этого у меня возникло странное ощущение, будто я делюсь глубоко личным секретом. Признаюсь, мне хотелось, чтобы он ей понравился.
— Это Тэйдзи, — сказала я, все еще не глядя.
— Элло!
Тэйдзи поприветствовал ее, погладив мои волосы кончиками пальцев. И вернулся в кухню, пообещав через минутку к нам присоединиться.
— Он очень милый, — шепнула Лили с ободряющим кивком.
Милый. Это было на грани оскорбления, но она-то хотела отпустить комплимент, так что я ее простила. Мне хотелось, чтобы Тэйдзи понравился Лили, но я не ожидала, что она поймет его. Миры их слишком далеки друг от друга.
Он появился снова с двумя мисками горячей лапши и поставил их на стол. Аппарат висел у него на шее на старом кожаном ремешке. Я уверена, что когда он стоял у меня за спиной, аппарата не было. Я взяла одноразовые палочки для еды из банки на столе, но Тэйдзи, взяв мою ладонь своей, направил ее обратно. Скрывшись, он вернулся с лакированными палочками — должно быть, принадлежавшими ему и дяде. Тэйдзи однажды сказал, что большинство вечеров они едят вместе. Порой освободиться обоим, чтобы сесть за стол вдвоем, удавалось лишь за полночь, но все равно каждый ждал второго, как бы голоден ни был. Дядя любил говорить о вещах, подмеченных за день, — о птице на подоконнике, о золотом зубе посетителя. Тэйдзи слушал да ел.
— Ух ты! Нас шикарно обслуживают! — Взяв палочки, Лили воззрилась на них, словно они были из слоновой кости.
Мне до сих пор трудновато припомнить слова Тэйдзи, так что я процитирую то, что он мог, по моему мнению, или должен был сказать в тот день.
— Наслаждайтесь лапшой. Я приду с вами поговорить, когда смогу, но сначала должен обслужить этих посетителей.
Лили гоняла лапшу по миске. Она умела держать палочки, но брать скользкую еду еще нет. Чему я порадовалась, потому что сосредоточенность заставила ее умолкнуть минимум минут на двадцать, позволив мне пустить мысли вольно блуждать, пока сама я поглощала содержимое собственной миски. Время от времени я оборачивалась, чтобы поглядеть, что делает Тэйдзи. Он перемещался по заведению, убирая со столов и протирая их. Хоть он и выполнял каждое дело расторопно и умело, мыслями он явно пребывал где-то далеко. Глаза его были полны чем-то не касающимся ни столов, ни мокрых тряпок. Я уповала, что мной, но сказать было трудно. Покончив со своей лапшой, я наблюдала, как Лили с боями пробивается к дну миски. Испугавшись вспышки, мы обе обернулись одновременно. Разумеется, к тому моменту я уже должна была знать. Я должна была знать, что это, и даже глазом не моргнула.
Тэйдзи поймал нас в свой объектив. Щелк. Он улыбнулся, повернулся и снова занялся уборкой столов.
Он сфотографировал нас с Лили вместе. Дал мне фото пару недель спустя. Завернул его в кусок аккуратно сложенной газеты. Ее я тоже сохранила. Перечитывала с обеих сторон снова и снова, чтобы расшифровать некое любовное послание. С одной стороны была статья о росте в последнее время бытового насилия, с другой — текущий обменный курс иностранных валют. Постаравшись, я могла бы найти связь, но понимала, что ничего эдакого и в замысле не было. И все же она была сложена искусными руками Тэйдзи для меня. Я обрадовалась, что он не отпечатал экземпляра для Лили. Это означало, что на снимке я с Лили в качестве довеска, а не портрет обеих как равных. Я стыдилась своего восторга от столь детского триумфа, но не настолько, чтобы отречься от этого чувства. Моего стыда недостало даже на то, чтобы завести меня в фотомастерскую, чтобы сделать копию для Лили, хоть я и понимала, что ей бы фото понравилось. Этот снимок по-прежнему у меня в коробке, куда я сую вещи, которые не хочу хранить, но и выбросить не в силах.
* * *Теперь Люси кажется, что эта фотография знаменует начало бед. Я могла бы поглядеть на снимок и подумать: дескать, вот тут-то все пошло наперекосяк, момент, когда было уже слишком поздно. Перед щелчком затвора. После щелчка затвора. Доля секунды в промежутке, когда произошел сейсмический сдвиг, неощутимый на земной коре. Со временем он приведет к землетрясению столь грандиозному, что его не измерить ни по шкале Рихтера, ни по японской сейсмической шкале. Фактически фотография показывает только Лили и Люси, сидящих за столом; рокот разбудила сама съемка, а не схваченное изображение. А фотографии фотографирования у меня нет. И все же снимок показывает происходящее в момент, когда он сделан, так что становится собственным отображением. Мне надо было понять это вовремя.