Предвестник землетрясения

Мы бежим наперегонки, вздымая грязную воду, до железнодорожного моста. Под кровом линий Яманотэ и Тюо мы прислоняемся к бетонной стене и ждем, когда над нашими головами пройдет поезд. Поскольку поезда Яманотэ идут с интервалом минуты в три, набираться терпения нам незачем. Я целую Тэйдзи, держа его так крепко, что выжимаю из футболок капли воды. Он легонько прикасается кончиком своего носа к моему и улыбается. Я позволяю языку коснуться его зубов — корявых жемчужин, которые люблю. Когда поезд, направляющийся в Сибуя, грохочет у нас над головами, трепет пробегает от кончика носа до ямок под коленями. И снова тишина. Тэйдзи расстегивает лифчик и с мерцающей улыбкой выуживает его через рукав футболки. Фокус-покус. Его лоб задирает футболку, так что волосы трутся о мою кожу. Он целует мои соски напоенными дождем губами, а когда следующий поезд, набитый пригородными пассажирами, прокатывается у нас над головами, мы трахаемся. Грубая бетонная стена оставляет на спине белые и розовые линии и цепляется за кончики волос.
  
Недавно я пытала себя, становясь под железнодорожными мостами и исторгая дрожь, когда проходит поезд. Потом я пла́чу, потому что нет ни улыбки Тэйдзи, ни тела Тэйдзи и потому что я такая дура. Потом я рыдаю сильней, потому что мои всхлипывания отдаются эхом, возвращаясь ко мне и показывая, как я глупа. Плачу я и по Лили.
* * *
— Вообще нет хобби? — Огучи одаривает меня чуть ли не кричащим взглядом.
— Ни единого. Мне не нужно хобби. Однако это не делает меня убийцей.
Он растерянно откашливается и не говорит ничего. Они вместе встают и покидают комнату, обещая вернуться с подкреплением, чтобы добиться от меня какого-нибудь толка. Когда дверь за ними надежно запирается, я соскальзываю со стула на пол, заползаю в угол комнаты и сворачиваюсь клубочком у стены. А потом плачу по Лили.
  
Глава 06
 
Сачи в середине коробки с фотографиями, а Люси сверху. Я знаю свое место, и оно лучше, чем ее. Самое лучшее из всех. Я не считаю себя ревнивой, не в том смысле, чтобы думала, что Тэйдзи еще любил Сачи. Но отделаться от нее я не могла. Меня ужасал день, когда мои снимки сменит пласт новых, следующей личности или предмета. Я воображала себя уплывающей во тьму, в небытие, как Сачи. Гадала, что стало с ней, в чем смысл тех унылых вечеринок, где она выглядела все несчастнее и больнее. Я написала в голове массу историй и вскоре начала думать о ней как о человеке, которого знала всегда, даже как о сестре.
Повесть фотографий Тэйдзи такова. Жил-был молодой человек, порой приходивший в лапшичную ради дешевой трапезы, прежде чем отправиться в некий маленький театрик. Он так любил пьесы и танцы, что даже мысль провести вечер где-либо еще была для него невыносима. Он ходил туда всякий раз, когда мог наскрести на билет, на любые представления. Театр приводил его в умиление. При виде актеров или танцовщиц, ступающих в свет рампы с началом представления, его слезные протоки увлажнялись, а в носу начинало пощипывать. Лучше всех были белолицые танцовщики буто. Их жесты, агрессивные и эротичные, трогали его до глубины души, до дрожи в коленях. Мюзиклы он тоже любил — будь то танцевальные, на роликовых коньках или на льду, и чем счастливее была песня, тем горше он плакал. Он мог промочить насквозь три или четыре платка за вечер, глядя на впечатляющие песенные и танцевальные номера чисто женского шоу Такарадзука.
Когда Тэйдзи видел его в ресторане, плачущий человек был всегда на взводе, чуточку напряжен, как человек, убивающий время перед собеседованием или экзаменом. Он рассказывал Тэйдзи о представлении, которое собирается посмотреть, а порой, захлебываясь от рыданий, пересказывал вчерашнее театральное приключение.
Тэйдзи сделал несколько фотографий этого человека, но остался недоволен. Плачущий выглядел закостеневшим и заурядным, хоть и красноглазым. Он позволил Тэйдзи сделать снимки, но сказал: «Не нужны вам мои фотографии. Вам бы в театр сходить. В моей жизни нет ничего интересного. Я зритель. Со мной никогда ничего не случалось и не случится. Вот почему я хожу смотреть. Не потому, что мечтал быть актером, знаете ли. Эту ошибку совершают многие. Моя роль — быть зрителем, мой долг — делать это хорошо. Я хочу смотреть на исполнителей. Вам нечего фотографировать».
Тэйдзи заинтересовался театром, с этой частью города он ни разу не встречался. И однажды вечером отправился в малоизвестный балаганчик, чтобы посмотреть постановку. Думал, будут новые образы для фотографирования, и так и оказалось. Постановка оказалась пьесой для одной женщины, и в главной роли была актриса-студентка. Когда она взошла на пустынные подмостки в своем буром военном мундире, который Тэйдзи не мог отнести ни к одной известной ему армии, он понял, что должен захватить ее своим аппаратом. Лицо ее было юным и чуточку мягким, но она кричала с агрессией и уродством мужчины средних лет. Из глубины зала Тэйдзи сделал снимок, всего один. Когда пьеса подходила к концу, он выскользнул, чтобы подождать ее у служебного входа. Она была одна. Он поглядел на нее через объектив, и она, увидев его, улыбнулась. Она ставила себе цель быть сфотографированной каждой газетой и журналом в Японии. С этого началось. Они отправились в бар рядом с театром и провели там всю ночь.
Вне сцены она была угрюмой и несчастной, но радующейся хотя бы быть с Тэйдзи. С ним не требовалось играть, даже говорить. Она чаровала его такая, как есть — образ в его левом глазу. Сачи верила ему. А затем, став слабее, начала нуждаться в нем.
Он ходил в театр между сменами. Если он не мог пойти на представление, то довольствовался репетициями. В разных театрах и разных постановках он видел ее в роли принцессы, секретарши, наложницы. Она выхаживала в костюме из павлиньих перьев, танцевала на пуантах в черном трико. Он не очень-то утруждался следить за перипетиями сюжета драм и редко запоминал фабулу. Зачастую он даже вовсе не замечал, что есть какой-то сюжет. Его волновал только вид Сачи, ее костюм, голос и лицо, используемые ею жесты. После представлений и репетиций Тэйдзи встречал ее у служебного входа или в каком-нибудь кафе или баре у театра. Сачи курила одну за другой, и они сидели вместе за пеленой сигаретного дыма. Она то смеялась, то плакала, порой с утробным кашлем. Мир театра ей был безразличен, но ни к какому другому она не принадлежала. Они ходили на вечеринки, где она пила не в меру и плакала в туалете. Она недолюбливала людей и не умела поддерживать светскую болтовню, но не могла удержаться и не ходить. Ей надо было находиться в обществе актеров и актрис. Порой Тэйдзи узнавал, что после того как он провожал ее домой, она вызывала такси и возвращалась на вечеринку, которую так ненавидела. Он думал, что она хочет погубить себя. Она перестала ходить на репетиции, лежала в постели целыми днями, и вскоре ни один режиссер не хотел ее брать. Она подсела на вечеринки, которых терпеть не могла, и даже Тэйдзи не мог спасти ее от них.
И тут повествование прерывается, потому что Тэйдзи застал меня перелистывающей его снимки. Но последний образ продолжал меня преследовать. Сачи, лежащая на тротуаре. Это могла быть передозировка, опьянение, сон или смерть. Больше я Тэйдзи о Сачи не спрашивала. И конечно, ничего не знала о плачущем мужчине. Это я выдумала. Может, он ни разу в жизни и в театре-то не был. Быть может, просто лапша была слишком горячая, вот я и увидела на фотографии покрасневшие глаза, подернутые влагой.
  
Я подумывала пойти в театр, чтобы найти Сачи, но откуда мне знать, в какой именно? Можно было бы пройтись частым гребнем по журналу об увеселительных мероприятиях, чтобы узнать, что шло и когда, но это рискованно. Да и театр для Люси — место опасное. Я не могу посмотреть пьесу, не уверовав, что я в ней или даже что я она и есть. В детстве я изредка ездила со школьными экскурсиями посмотреть Шекспира или пантомиму, ничего кроме. Я страшилась пьес точно так же, как порой боялась спать. Меня может засосать в кошмар, и уже не проснуться. И все же, оказавшись там, ожидая на своем откидном бархатном сиденье, когда погасят огни, я вовлекалась в драму со всепоглощающей страстью школьницы. От сосредоточенности я едва дышала, пока свет не включали. Идея вовлечения зрителей в представление всегда казалась Люси дикой. Я и так была вовлечена. Я была каждым персонажем, местом — да и фабулой. Была ли я Фальстафом или заблудившимся ребенком, была ли я убийством или загадкой — я всегда проживала это на полную катушку. Я была сразу и Титанией, и Обероном, Деметрием и Лисандром, Паком и Дудкой, починщиком мехов. Я была Стеной и Лунным светом. Я же была Белоснежкой и семью гномами. Я была черепом Йорика, и я же остро отточенной рапирой. Когда занавес опускался, уходить было свыше моих сил, и все же хотелось. Учителю приходилось тащить меня по проходу к микроавтобусу. Я пиналась и верещала, оставляя в театре ногти и волосы. Это было своего рода безумие, потому что не имело значения, останусь я в театре или вернусь домой, в свою спальню. Я застревала в пьесе на недели и месяцы, проживала ее снова и снова, одержимо меняя и развивая ее что ни день против своей воли. Окружающие меня люди были едва видны, едва слышны. А потом, очнувшись от помешательства, наслаждалась покоем, в ужасе ожидая следующей экскурсии.