Предвестник землетрясения
Когда Тэйдзи было четырнадцать, отец скончался. Сын с матерью перебрались в Токио, где брат матери заправлял лапшичной. Мать начала там работать, а Тэйдзи помогал по выходным. Он был изящен, но силен и оказался полезным в переноске ящиков с доставленными продуктами, подъеме мебели для мытья полов. Но без моря он не находил покоя и частенько отправлялся к Токийскому заливу. Днем вода была серой, а ночью черной. Блуждал в коридорах из бетона и неона, сбитый с толку громадностью зданий, множеством людей. Город тек, как густая грязная вода, но ее источника Тэйдзи найти не мог. Ходил по улицам днем и ночью в надежде запечатлеть ответ своим аппаратом. В семнадцать он бросил среднюю школу и пошел работать на полный день в лапшичную. С матерью и дядей он почти не разговаривал, но трудился усердно, и никто на него не сетовал. Потом умерла мать.
Такова история, поведанная мне Тэйдзи другой темной ночью, малость приукрашенная мной самой. Многим он не делился. Скучал ли он по матери? Наверное. Коробки в его комнате содержали фотографии всей его жизни. Но он никогда не показывал их мне, и теперь, когда я наконец набралась дерзости тайком заглянуть в эти сундуки с сокровищами, я планировала поискать кое-что еще. Я не видела снимков, повествующих о детстве.
Такие вот истории у меня в голове. Кто может сказать, откуда я их взяла? Поначалу их было довольно — он был чудотворной статуей, найденной мной в Синдзюку, и он был безупречен, — но теперь я хотела большего. Зияла лакуна в многие годы. Я хотела видеть фотографии, открыть коробки.
Разумеется, как только идея засядет в голове, избавиться от нее уже невозможно. Я знала, что все равно увижу снимки, так что решила избавить себя от мучительных часов или недель и сделать это тотчас же. Минут через двадцать после ухода Тэйдзи я навострила лыжи в его квартиру. Он держал запасной ключ в трещине стены рядом с передней дверью. Выудив его, я вошла.
* * *И устремилась прямиком к коробкам. Я психовала. В каком-то смысле его комната принадлежала и мне — я знала каждый закуток и щель, каждую выщербинку и каждое пятнышко, но в остальных отношениях это была запретная территория. Под картонными клапанами были конверты и папки, набитые снимками, сложенные опрятными стопками. В первой коробке содержались снимки его детства. В данный момент я была в них не очень заинтересована. Закрыла коробку и отодвинула ее обратно к стене. Содержимое другой коробки представляло собой хронику его жизни с момента прибытия в Токио. Сверху были снимки, на которых он запечатлел меня. Мне представилось, что на дне лежат его давние сокровища, его последние дни в средней школе, первые дни в ресторанчике. Я зарылась в средний пласт. Я не хотела знать о его прибытии сюда. Мне хотелось знать о промежуточных токийских годах, годах до встречи с Люси.
Там были своеобычные снимки воды, тротуарные сценки, вокзалы и тоннели. А потом я нашла то, что, наверное, искала — фото молодой женщины. Она смотрела в объектив сквозь окно автобуса. У нее было мягкое круглое лицо, глубоко посаженные глаза и ровно подстриженные волосы, доходившие до подбородка. Она выглядела так, будто могла быть прелестной, но взирала в камеру усталыми сердитыми глазами. Была ли она возлюбленной Тэйдзи, прежде чем он нашел меня?
Были и другие снимки. Я отслеживала ее по ним в обратном направлении, пока не нашла первый. И была захвачена увиденным. Она была на подмостках. Должно быть, фото было сделано из задних рядов театра, потому что она была лишь маленькой фигуркой в свете софитов. На ней солдатский мундир и ружье за плечом. Рот разинут в безмолвном крике. Сцена маленькая, и она единственный актер. Стены театра черные. Интересно, как Тэйдзи там оказался? Пошел, потому что был знаком с ней или потому что хотел посмотреть пьесу и тут-то наткнулся на нее? Он никогда не упоминал о каком-либо интересе к театру, но если бы он встретил ее прежде, должны были иметься более ранние фотографии. Но до солдата ничегошеньки, только несколько фоток мужчины в лапшичной, натянуто улыбающегося в объектив влажными покрасневшими глазами.
Я снова проследила ее вперед во времени. Было еще несколько снимков, сделанных в театрах. Она в разных костюмах, но лицо разобрать трудно. Были и другие фото: кофейни, парки, берег реки, вечеринки. Пролистывая их, я увидела, что снимков в образе актрисы все меньше и меньше и все больше ее на вечеринках, сидящей на истоптанном татами или на кровати. От снимка к снимку ее лицо становилось все полнее и бледнее. Потом пошли одни вечеринки. Взгляд стал печальным, потом еще печальнее. Облегающая одежда измята и запятнана. Последняя фотография, которую мне удалось увидеть, показывала женщину, лежащую ничком на тротуаре, повернув голову в сторону. Уголки рта приподняты. То ли скривилась, то ли улыбнулась, непонятно. Какого черта она делала? Должно быть, была пьяна.
— Это личное.
Голос Тэйдзи был лишен всякого выражения. Он вошел в комнату совершенно бесшумно — или я была слишком увлечена, чтобы услышать, — и стоял у меня за спиной.
Ответить мне было нечего. Я попалась с поличным. Могла лишь сказать, что сожалею, но на самом деле ни капельки не сожалела, что смотрела, сожалела лишь, что попалась. Встала, но поглядеть в лицо Тэйдзи не могла.
— Я знаю. Мне не следовало смотреть.
— У нас ни единого посетителя, так что меня отпустили на вечер. Я собирался тебе звонить.
— Теперь незачем, — развела я руками.
— Да. Незачем.
Он зашел ко мне спереди, заглянув в мои глаза.
Я подумала, что сама все обломала. Несколько секунд он хранил молчание. Теперь, увидев эту женщину, актрису, я увидела его в новом свете. Глаза казались темнее, волосы гуще, кости проступали более отчетливо. Словно он вдруг оказался в фокусе камеры. Я уставилась на него, ожидая слов.
— Давай останемся. А?
Одной ногой он отпихнул открытую коробку в угол комнаты. Потянул меня на кровать и сел рядом. С выражением печали на лице взял меня за подбородок и поглядел на меня. По-моему, ему было не по себе оттого, что он поймал меня с поличным. Наверное, он осерчал, но притом и жалел меня. Он следил за мной не одну минуту. Не знаю, что он высматривал, но меня тревожило то, что он мог увидеть.
Я не могла выбросить насупившуюся женщину из головы. Мне надо было спросить.
— Кто она?
— Сачи.
— Где она теперь?
— Не знаю. Ушла.
— Вот внезапно взяла и ушла?
— Между нами все кончилось. Она ушла. Я не пытаюсь ее найти. — Он глубоко вздохнул. — Люси, я нашел тебя и больше о Сачи не думаю.
Я не обмолвилась ни словом. Трудно было поверить, что он больше о ней не думает, когда я была уверена, что он никогда не переставал думать о ней.
— Когда что-то ушло, оно ушло. Ищешь следующее. Я нашел тебя.
Мы занимались любовью, но я не была способна насладиться. Я чувствовала себя виноватой, потому что вломилась в квартиру Тэйдзи, а еще виновнее, потому что он не выказал гнева. А главным образом не могла наслаждаться потому, что видела несчастное лицо Сачи — все время.
Следующее утро выдалось ясным и солнечным, так что отменить поход не светило. Теперь Люси была тому рада. Будет хорошо увидеть других людей, хорошо улизнуть от Тэйдзи и Сачи. Я все еще относилась к Лили настороженно, но это чувство почти стерло желание увидеть Нацуко. Улыбающуюся, всегда спокойную, порой властную Нацуко.
* * *Нацуко стала моей первой подругой в Токио. Она была второй подругой в жизни Люси после длиннолицей тромбонистки Лиззи. Когда я только-только прибыла, мы работали вместе. Когда Нацуко нашла работу получше в другой компании, то трудилась не покладая рук, чтобы заручиться там работой и для меня. На это ушло больше трех лет, и с той поры мы обе пребывали там. Нацуко моя ровесница и владеет двумя языками. Говорит по-английски порой с австралийским, а порой с американским акцентом, потому что в детстве много путешествовала. Порой пробивается немецкий акцент, а время от времени — ирландский. У нее круглое лицо с ямочками на щеках, и даже когда она не улыбается, губы сложены в подобие улыбки. Я частенько дивилась этому. Она выглядит перманентно счастливой, точно так же, как я выгляжу перманентно угрюмой, потому что даже когда улыбаюсь, уста мои откликаются не всегда. Мне приходится совершить усилие над собой, чтобы сложить губы в улыбку, чтобы сделать людям приятное, когда на самом деле в душе я и так вполне довольна.