Джон и Дэйв и Храм Кс'аль'наа''тхутхутху (ЛП)

Фальконер не ответил. Джон повернулся ко мне.
– Он звезда. Я смотрел про него передачу на «Эй-Эн-И [6]».
Фальконер отошёл, не сказав ни слова. Он достал мобильный телефон, немного подождал, обдумывая, как всё описать, и набрал номер. Он говорил тридцать секунд, затем убрал телефон и вернулся к нам.
Я сказал:
– Послушай, тебе будет гораздо проще всё объяснить без нашего участия. Потому что мы расскажем им, как Фрэнки пёрнул тебе в нос. Отпусти нас и говори им, что хочешь.
  
Фальконер стиснул зубы, указал на нас пальцем и проговорил:
– Не уезжайте из города.
Мы направились в дом – по пути Джон затушил бычок в цветочном горшке на крыльце. Когда мы вошли, я сказал:
– Думаю, нам нужно уехать из города.
– Зачем? Всё как раз налаживается. Когда уедут копы, могу зайти к тебе, пока ты на работе. Посмотреть, не появились ли ещё жуки.
– Чувак, я серьёзно. Этот город проклят. А мы прокляты, потому что живём здесь.
– Ты никогда не думал, что город проклят, потому что мы в нём живём?
– Может, это из-за тебя. А я проклят, потому что дружу с тобой.
– Не знаю, Дэйв. Я просто рад, что урвал на «И-Бэе» гарпун.
Я заперся в ванной, оставив Джона в гостиной. Я снял пропитанную кровью толстовку и по привычке нервно глянул на душ, борясь с желанием проверить занавеску и убедиться, что в кабине никого нет.
Я заткнул слив в раковине и включил воду. Наклонился, чтобы умыться, но передумал и развернулся к душу. Я отодвинул занавеску и осмотрел кабину – действительно, никого.
Я вернулся к раковине и дрожащими руками ополоснул лицо. Все волосы в крови. Какая гадость.
Когда набралось достаточно воды, я замочил в раковине толстовку. Она стоила сорок баксов – не выбрасывать же её. Я вернулся к душевой кабине и отдёрнул занавеску. Из кабины вылетел кулак и ударил меня в лицо.
Я упал на задницу и почувствовал во рту привкус крови. Я посмотрел наверх: в кабине стоял мужик с пивным пузом и жидкой козлиной бородкой, сползавшей к шее. Он был в оранжевом жилете и белой футболке. На груди – тату то ли орла, то ли ещё какой-то птицы, просвечивающее сквозь тонкую футболку, натянутую поверх пуза.
Это был мужик со стройплощадки – тот самый, который исчез в сортире. Он смахнул занавеску и вышел из душа. Затем посмотрел на меня, плюнул на пол и отвесил мне жёсткого пинка по рёбрам.
Когда он вышел из ванной, я кое-как поднялся на ноги и заковылял следом.
Передняя входная дверь была открыта. На улице кричали люди.
Полуголый, держась за рёбра, я выбежал из дома. Рабочий взвалил тело Фрэнки на плечо, как мешок картошки. Фальконер направил пистолет на рабочего и что-то орал с выражением лица, какое во всех словарях должно иллюстрировать фразу «Вы, блять, издеваетесь?!»
Джон выскочил на улицу вслед за мной, держа в руке полусъеденный банан. Он посмотрел на меня и спросил:
– Когда этот мужик успел сюда…
Его прервали разрывы выстрелов: Фальконер стрелял рабочему в спину. Здоровяк пошатнулся, едва не уронив свою мёртвую ношу, затем опомнился и заковылял к моему «Бронко».
Фальконер перезарядил пистолет. Рабочий бросил обезглавленный труп Фрэнки на переднее пассажирское сиденье моей машины и побежал к месту водителя. Дюжина ран кровоточила у него на спине. Когда он сел, Фальконер снова открыл огонь, изрешетив моё лобовое стекло. Салон забрызгало кровью.
Рабочий невозмутимо завёл двигатель – без ключей. Мало того, что он угнал мой «Бронко», так ещё и оставил на газоне рытвины от колёс.
Фальконер спрятал пистолет в кобуру и кинулся к «Поршу». Джон направился к своему «Кадди», доедая на бегу банан. Я стоял на месте, потирая рёбра. Сплюнул кровь на крыльцо. Джон оглянулся и бросил через плечо:
– Дэйв! Погоня!
Я застонал, запустил руку через открытую дверь к вешалке и схватил первое, что попалось под руку – чёрный кожаный пиджак. Я накинул его на голое тело, жалея, что под рукой не нашлось пяти-шести золотых цепей для завершения образа. Я спрыгнул с крыльца и побежал к Джону, уже ждавшему в своём «Кадди». Машина тронулась ещё до того, как я просунул ногу в салон.
«Бронко» исчез за углом, за ним впритык пронёсся «Порше» Фальконера.
– А это ещё кто? – спросил Джон и выбросил банановую кожуру из бокового окна. Я представил, как на неё наезжает машина и улетает в кювет.
– Он был на стройке возле торгового центра. Он исчез в сортире.
Джон повернул – мне пришлось опереться руками о приборную панель. Орать и носиться по городу – вот всё, что я успел за последние три дня. Неужели така́я жизнь должна быть у взрослого человека?
Мы ехали на север, удаляясь от цивилизованной части города. Джон сказал:
– Он забрал тело Фрэнки! Ты видел?
– Да, Джон.
– Как думаешь, зачем оно ему?
– Не знаю, но ему явно не нужна голова.
Все три машины пронеслись мимо знака «Стоп» у перекрёстка на выезде из города. В машине Джона играла резвая музыка на банджо. Мы повернули и выехали на заасфальтированную загородную дорогу без разметки.
Мы отставали. «Бронко» уже был точкой на горизонте с маленькой капелькой ртути на хвосте – «Порше» Фальконера.
Минуту спустя мы увидели впереди облако пыли, уходившее от дороги налево. «Бронко» срезал на грунтовую дорогу и теперь направлялся к ряду гигантских низких синих построек.
– Чёрт! – завопил Джон. – Это же индюшиная ферма!
Мы сделали такой крутой поворот, что машина едва не поехала на двух колёсах. «Кадди» подпрыгнул и зарычал, когда выехал на грунтовку, и завихлял туда-сюда задом, словно мы неслись по льду. Мы мчались через пылевое облако, и камушки гравия били в лобовое стекло со звуком лопающегося поп-корна.
Впереди мой «Бронко» соскочил с дороги, проехал по лужайке и врезался в стену первого здания. Нет – проехал сквозь неё.
«Порше» остановился на траве, уйдя задом в крутой занос. Фальконер выпрыгнул из машины, держа в руке пистолет, и побежал к пролому в форме «Бронко», который рабочий только что сделал в стене моим грузовичком. Я уже представлял очередной неловкий разговор со страховой.
Мы с Джоном остановились и вышли из машины. Фальконер оглянулся и прокричал, чтобы мы оставались снаружи. Я остановился, Джон продолжил идти. Я пошёл за ним.
Из пролома в стене в недоумении расходились индейки. Фальконер нечаянно пнул одну из них, когда подбегал. Он нагнулся, осмотрел, что там внутри, и вошёл. Я подошёл ближе и разглядел через пролом зад моего «Бронко». Похоже, он въехал в несущую балку и остановился. Дверь со стороны водителя была открыта.
Джон прошёл мимо меня внутрь. Я зашёл сразу за ним, и…
Этот грёбаный запах. Срань господня. Вонь была из тех, что, кажется, излучают собственное тепло. Столкновение с ней было как столкновение со стеной. Плесень, фекалии и гнилое мясо. 
Сначала мне показалось, что внутри лежит слой снега толщиной в фут – повсюду, насколько хватало глаз. Индейки. Так много, что за ними не видать земли – сплошь белые перья, маленькие дёргающиеся головы и – то тут, то там – шелест от взмахов крыльев.
Слева от нас началась индюшачья суматоха: птицы прыгали, махали крыльями, кричали и порхали с места на место, демонстрируя индюшачий полёт как один из провалов господа бога. Там рабочий тащил труп Фрэнки. До него было ярдов тридцать, в этом невероятно огромном здании длиной, наверное, в два футбольных поля. Ноша замедляла его передвижение.
Фальконер бросился что есть мочи: он влетел в толпу индеек и раздвинул их, как Красное Море. Он догнал рабочего и ударил его плечом в поясницу, и все три тела провалились в рябь белых крыльев, подняв облако перьев.
Фальконер поднялся на ноги – его колени были измазаны грязью и индюшиным дерьмом. Он направил пистолет на рабочего и заорал: «ТОЛЬКО ШЕВЕЛЬНИСЬ – ПРИСТРЕЛЮ НАХУЙ!»
Мы с Джоном остановились в десяти футах от него. Казалось, Фальконер овладел ситуацией.