Последняя осень. Буря (СИ)

– Ты не согласна?
– С чем? – удивилась Маша.
– С наказанием для Яны, – вздохнула та. – По-твоему, мы должны отдать ей снимки и не высовываться?
– Тогда будем покрывать убийство.
– Мы столько горбатились, расследовали… Почему именно нас сделали виноватыми? – сердито скривилась Динара. – Паршивый осадок. Некоторые скелеты должны оставаться в шкафах.
– Забавно, что Волгин писал нечто похожее, – устало хмыкнула Маша и, вынув из кармана страницы рукописи, процитировала: – Иногда секреты не стоит раскапывать.
Динара встала рядом. Они принялись читать и погружаться в мрачную историю:
«…Пути назад нет. Я должен поведать миру о грехах Анатолия Волгина. Начну с его детства. В последний год жизни дед вел дневник, откуда я взял сведения. Должен предупредить, что некоторые факты могут быть ложью, потому что у меня нет иных источников, кроме записей убийцы.
Толя родился в сорок первом году в колхозе. Отец умер на войне, мать и бабушка едва тянули четверых детей, с малых лет приучали их к тяжелому и усердному труду. Когда мальчику исполнилось семь, его близкий друг утонул в реке. Толя пытался спасти приятеля, но не смог. Тихий ребенок стал еще более замкнутым, нелюдимым. Сверстники его сторонились, а взрослые не могли нарадоваться мальчику, ведь он всегда послушно выполнял то, что ему велели, не жаловался и не перечил старшим. В школе Толю хвалили за усердие, но братья смеялись над трусливым, болезненным толстячком. Примерно в девять лет он попал на петушиные бои. К сожалению, подробной информации о том, кто именно их устраивал, найти не удалось. Анатолий лишь упомянул, что его привели туда, чтобы «сделать мужчиной». Мальчика напугали крики зрителей, но ему не разрешили уйти, заставили смотреть. В момент, когда один петух до крови клюнул другого и алые капли брызнули на землю, Толя испытал нечто удивительное: ужас, волнение, прилив сил. Он вспотел и задрожал всем телом.
Повзрослев, Анатолий понял, что тогда, среди мужчин, жаждавших зрелища и крови, впервые пережил опыт половой жизни – оргазм, как сказали бы сейчас. Будучи ребенком, он не осознавал происходящего, стремился к жестокости, поэтому втайне измывался над цыплятами, забивал их камнями, желая вновь ощутить нечто подобное. Кровь быстро перестала будоражить, и он, случайно подглядев, как кто-то из соседей топит котят, вспомнил о гибели друга. Боязнь воды и возможность видеть, как мучительно умирают маленькие беззащитные существа, подарили ему новые впечатления. Когда и это наскучило, он стал бросаться на мальчиков помладше, сжимать их шеи руками, чтобы получать удовольствие. Пострадавшие пожаловались родителям, обидчика наказали, он затаился и пару раз тайно сорвал злость на соседских питомцах.
Пока Толя рос, зверь, запертый в его теле, требовал жертв, но боялся последствий. Чтобы не нарваться на неприятности, он погрузился в фантазии, где сначала топил обидчиков в реке, потом все чаще представлял удушение. Парни-ровесники встречались с девушками, но Толя сторонился женщин. В восемнадцать лет его чуть ли не насильно расписали с дочерью маминой подруги. Возможно, родные чувствовали, что с ним что-то не так, надеялись, будто семейная жизнь исправит странности мужчины. Этого не случилось. Он – согласно дневнику – не бил, но тихо ненавидел навязанную жену, брезговал ложиться с ней в одну кровать. Молодоженам пришлось завести ребенка. Чтобы меньше появляться дома, Анатолий задерживался на работе, занимался давним увлечением – футболом, словно преображался, когда бегал по полю с мячом. Усердные тренировки не прошли бесследно, его заметили, даже предложили переехать в город, приняли в сборную.
Анатолий ухватился за шанс, против воли перевез жену и сына в городскую коммунальную квартиру, отлично показал себя в матчах, но в двадцать шесть лет получил травму голени, ушел из спорта, затем окончил институт физической культуры и стал тренером. Работа в школе и пионерских лагерях пробудила в нем дремавшее чудовище. Первое убийство он совершил, когда приехал в родной дом на похороны матери. Увидев ее в гробу, Анатолий впал в лихорадочное состояние, ночью тихо выбрался на улицу, побродил по окрестностям и наткнулся на девятилетнего Ярика. Ребенок выглядел истощенным, побитым, жаловался доброму дяде на пьющих родителей, голод и жестокость. Анатолий без труда заманил его в лес, где велел раздеться, сделал из майки кляп, изнасиловал и задушил мальчика. Труп закопал под деревом, помолился о невинной душе, поклялся, что утром придет к участковому. Однако, проснувшись, он повременил с признанием. Через пару месяцев, узнав из письма, что Ярика даже не ищут, он почувствовал безнаказанность».
 
Рукопись не имела продолжения. Девушки шокированно молчали. Из пакета капала краска. Маша, заметив красные брызги, поежилась.
– Пять жертв, – тихо проговорила Динара, посмотрев на предыдущую страницу. – Жестоко убивал, а умер от старости. Почему его не поймали?
– Наверное, хорошо скрывался, – мрачно произнесла Маша.
– Очень жаль замученных ребят и всех, кому этот урод испортил жизнь.
Маша вспомнила слова Эмилии о том, что Глеб планировал издать и экранизировать биографию Анатолия. В мыслях заворошились сомнения.
– Вдруг Волгин соврал и выдумал деда-маньяка, чтобы заработать на громком деле?
Динара опешила, пробормотала:
– Но трофеи…
– Почти в каждой семье есть значок с олимпийским мишкой, – возразила Маша. – Кораблик из старой бумаги мог быть чьей-то старой поделкой, обрывок обугленной ткани в целом ничего не доказывает.
– Фотографии, – выпалила подруга.
– Вожатых тоже снимали вместе с пионерами, – сказала Маша. – Глеб мог найти подписанный снимок, запомнить мальчика рядом с дедом, раздобыть здесь, в «Буре», альбом с тем же ребенком или кем-то похожим, потом выдать его за Юру Воробьева, которого в реальности убил совсем другой человек.
– Как же имена остальных жертв, чувства маньяка? Такое нельзя выдумать.
– Глеб собирал уголовные дела и обожал криминальные хроники. Про детство и фантазии скопировал из протокола допроса какого-нибудь серийника, имена взял из нераскрытых убийств, создал ненастоящую серию, – предположила Маша. – Сама посуди: кто-то в советском колхозе устроил петушиные бои, повел туда ребенка, чтобы он «стал мужчиной». Разве не бред? К тому же зачем Анатолию под конец жизни раскаиваться, подробно описывать преступления?
– Многие серийники так поступают, – растерянно сказала Динара. – Специально вспоминают, что совершили, и кайфуют. Уроды.
– Кажется, на криминологии объясняли, что они делают это сразу после случившегося, сохраняют впечатления или вроде того. Анатолий почему-то ждал кучу времени, потом раскаялся, заботливо сложил все в рыбацкий ящик и скончался. Если бы ты искала информацию о родственнике, полезла бы в гараж?
– Вряд ли, – нахмурилась Динара, недолго помолчала, затем вздохнула: – Ой, еще несостыковка. Если Анатолий боялся реки, он бы не ходил на рыбалку и не покупал бы ящик, ведь в него бы сразу заглянули. Получается, Глеб – лжец, шантажист и манипулятор? – ахнула она, затем скривилась: – Как в человеке может быть столько гнили? Он же выглядел совершенно нормальным.
Маша подумала об умершем. За фасадом успешного байера, идеального партнера, увлеченного исследователя криминальных историй прятался парень, который снимал порно, подавлял волю Насти и жестоко обращался с ней, раскапывал старые уголовные дела ради популярности и наживы. Он погиб из-за цепочки на первый взгляд не связанных между собой событий. Эмилия и Яна, если не врали, действовали порознь, не имели умысла на убийство. Кем были настоящие злодеи в этой мутной истории? Вдруг их уже покарали судьба, некое божество или эфемерная справедливость?
Маша не могла найти точного ответа, наблюдала за бесновавшейся стихией, размышляла над трагедиями Волгина-младшего, Кадошова и собственной участью. Она понимала: разъяренный одногруппник наверняка бы причинил ей вред и, если бы она, отбиваясь, покалечила его, пошел бы в полицию. Ее бы осудили за превышение пределов необходимой обороны. Разум подсказывал, что она не должна была изводиться, но убийство человека, пусть и почти преступника, не могло пройти бесследно. Иногда ее, как и любую жертву насилия, отравляли вопиющие мысли: «Может, я дала ему надежду? Вела себя двусмысленно? Нарывалась?» Маша прекрасно знала, что все было иначе. Она общалась с Артемом только ради помощи в учебе, но каждый раз, видя новости про изнасилования и намеки, будто пострадавшая сама виновата, злилась на авторов подобного бреда, а в минуты слабости начинала сомневаться в себе. Самокопания сводились к вопросу о том, стала бы ее жизнь лучше, если бы Артем уцелел? Она была уверена в обратном. Яна будто попала в похожие обстоятельства. Живой Волгин не оставил бы ее в покое.