"Фантастика 2024-180". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

Тем более, что в обеденном зале вскоре появляется Тельма. Она вызывающе одета и нарочито вульгарно накрашена. По залу прокатывается шепоток — недовольный женский и сдержанно-одобрительный мужской. Посетители гадают, к какому столику направляется эта отчаянная красотка? Один из официантов, верно угадав траекторию ее движения, берет свободный стул и приставляет к столу, за которым сидят трое мужчин и один инсектоморф. Однако присесть ей не удается.
— Надеюсь, вы не забыли? — спрашивает ее «тонкий».
— Да-да, сейчас принесу… — говорит она и лицо ее принимает торжественное выражение, застыв, словно лик на старинной иконе. — Граф, дай мне ключ от номера, я сейчас вернусь.
Философ вытаскивает ключ и протягивает его девушке. Тельма быстрыми шагами направляется обратно к выходу. Ни врач, ни художник не придают этой сценке ни малейшего значения. Они о чем-то беседуют вполголоса, не забывая наливать и чокаться. У Философа то ли от усталости, то ли от выпивки, а скорее всего — от того и другого сразу возникает ощущение, что ресторан затянут паутиной, в которой люди запутались как мухи и только бессмысленно жужжат крылышками. И только они, с инсектоморфом остаются свободными.
«Ну вот, сидит, пялится, фасеточными глазищами… — думает Философ с отвращением, пополам с изумлением. — И пахнет от него разрыхленной землею и одновременно — чем-то сладким… Нектаром, что ли… Мог ли я подумать, что когда-нибудь буду сидеть с человеком-осой, да еще в ресторане за одним столиком? А может в этом и заключена истинная суть „Процесса“? Сделать нас ближе, терпимее друг к другу… Да нет, чушь… Зачем это разумным насекомым?.. Все что им нужно, это получить решающий перевес в эволюционной гонке… Для этого они станут подделываться под кого угодно, хоть — под черта лысого…»
— Позвольте узнать, как ваше здоровье? — спрашивает он.
Инсектоморф молча смотрит на него, словно размышляя, стоит ли отвечать. Наконец, его лапки стремительно начинают скрести по брюшку:
— Пока удовлетворительно… — слышится Философу его собственный голос. — Кстати, вы хотели задать мне какие-то вопросы. Сейчас — самое время.
Чтобы сосредоточиться, Философ крутит головой, надеясь таким образом развеять спиртовые пары под черепом. Получается плохо, поэтому он спрашивает наугад:
— Вы и в самом деле собираетесь очистить Землю от человеческой расы?
— Это было бы актом бессмысленной жесткости, — следует ответ.
— Ну а как вы собираетесь делить с нам общее жизненное пространство?
— А как мы его делим и с вами и с другими живыми существами уже миллионы лет?
— Так долго?
— Наши членистоногие предки вышли на сушу раньше ваших хордовых предков. Соответственно и стартовали мы раньше. Во влажных лесах карбона мы получили возможность достичь прежде невиданных размеров. В засушливых пустошах пермского периода научились выживать и мимикрировать. Триас, юра и мел дали нам урок смирения, ведь конкурировать с рептилиями, которые завоевали сушу, воду и воздух по силе, ловкости и размерам мы не могли. Пришлось совершенствовать интеллект. Одни из нас предпочли коллективный разум, как муравьи и пчелы. Другие решили, что узкая специализация и малый размер — самая успешная эволюционная стратегия. И только небольшая клада инсектоморфов пошла по самому трудному пути — копить знания и применять их не столько для выживания, сколько — для самосовершенствования. Когда из всего разнообразия млекопитающих кайнозоя выделилась небольшая группа чрезвычайно смышленых приматов, мы поняли, что отныне не одни на планете, но путь к взаимопониманию оказался очень трудным и не окончен до сих пор.
— Все это красиво, да только как-то не вяжется с существованием Жнецов. Один из них сегодня прямо на моих глазах унес человека.
— У вас тоже есть военные и милиция.
— Военные — для войны, а милиция для того, чтобы пресекать правонарушения, а не карать. Для этого существуют закон и суд.
— Спасибо, я изучал структуры человеческого общества, — поскреб по хитину человек-оса. — Скажите, вы можете подойти к представителю власти и потребовать от него отпустить, например, взятого с поличным карманника?
  
— Нет, но я вправе требовать от правоохранительных органов объективного расследования, а от суда — справедливого наказания.
— Вы полагаете, что у нас иначе?
— Мы, люди, вне вашей юрисдикции.
— А мы — вне вашей. Однако на нас вы ставите капканы, а потом стреляете по машине на которой везут одного из нас.
— Это делают не лучшие представители нашего вида.
— Кстати, Жнец схватил человека, который хотел вас убить.
— Это верно, но я слышал, как он кричит от боли.
— Тот, кто покушался на вас, жив. Можете не беспокоиться. Вы правы, мы не имеем права решать, кто из людей прав, а кто — виноват. Да и собственно Жнецы существуют вовсе не для того, чтобы вершить суд и расправу.
— А для чего же?
— Вы действительно хотите это знать? Учтите, истина может повергнуть вас в моральный шок.
— Да! — с пьяной самоуверенностью произносит Философ. — Хочу.
— Жнецы существуют для того, чтобы уничтожать негодные всходы.
— Какие еще всходы?
— Вы должны понять, что наше сообщество устроено совершенно иначе, нежели ваше. Для вас жизнь человека ценна сама по себе. И те, кто полагает иначе, считаются у вас извергами рода человеческого и подлежат уничтожению.
— Верно. Я и сам немало отправил таких извергов к праотцами. Вот этими самыми руками.
— Это потому, что вы, млекопитающие чрезвычайно привязаны к своему потомству и к тому же чисто физические недостатки для вас не являются препятствием к развитию интеллекта и способностей, которыми так славится ваша раса, вы сохраняете даже умственно неполноценных особей. Мы себе не можем позволить такой роскоши, как сохранять уродливое, слабое, не способное к развитию своего интеллекта потомство. Вот в чем заключается функция Жнецов — они истребляют тех, кто явил на последней стадии ароморфоза свою неполноценность, а следовательно могут передать дефектные гены в следующие поколения, чего следует избегать, иначе мы выродимся и вымрем.
Возвращается Тельма. Она протягивает человеку-осе сверток. Тот принимает его верхними конечностями и встает.
— Я должен уйти, — сообщает он. — Спасибо за увлекательную беседу.
И удаляется, забрав с собой незримую паутину, которая окутывала зал. Голоса людей и музыка становятся громче, а движения — уверенней. Даже соседи Философа по столику зашевелились, словно им скомандовали — отомри!
— Почему никто не замечает, что это не человек? — бормочет Философ.
— А почему ты не заметил тогда, на заброшенной электростанции, что Мастер вовсе не человек? — отвечает девушка. — Да и в санатории ты тоже не всегда видел перед собой гигантское насекомое. Верно?
— Ну так тому виной недостаточность освещения. А здесь — полно света!
— Дело не в свете, а в убежденности. Люди видят то, что хотят видеть.
— Это точно! — подхватывает художник, которого до этого момента совершенно не интересовало о чем идет разговор. — Как ни лезь из кожи вон, как ни старайся передать людям свое видение мира, они все равно будут видеть в твоих картинах только то, что хотят видеть. А большинство и вовсе ничего не видит.
К столу подходит официант — отец Игоря. Философ лезет за бумажником, полагая, что пришла пора расплатиться, но оказывается, что у Михаила совсем иная цель.
— Извините, товарищи, — говорит он. — Евграф Евграфович, можно вас на минутку?
— Да, конечно!
Философ поднимается. Отходит с официантом в сторонку.
— Слушай, — говорит ему Михаил, переходя на «ты», как принято у старых фронтовиков. — Ребята пропали!
— Как это — пропали?
— Да понимаешь, ты же сюда моего сынишку привел?
— Да, привел.
— Ну и вот. Он мне сначала говорит: «Папа, маме позвони, скажи, что я у тебя останусь и вместе с тобой домой пойду». Ну, я разве против. Позвонил жене. Она на дежурстве, медсестрой в больнице. А потом смотрю, Илга, дочка твоя приходит. Ну сидят они в вестибюле, шушукаются. И тут этот ковыляет, который на жука похож… Пока он с вами за столиком сидел, детишки наши так на диванчике и шушукались, я краем глаза поглядывал. А как этот вышел они и пропали. Я спрашиваю у Валдиса, швейцара нашего, не видал ли он детишек. Говорит, с этим вышли… Я на улицу — туда сюда — не видать. Тревожно мне что-то…