"Фантастика 2024-180". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

— Они, во всяком случае кубки на фотографии очень похожи на те, что были в коробке.
— Так, — зафиксировав мои ответы в протоколе, произнес капитан. — Теперь вопросы к вам, Стропилин… Вы подтверждаете показания гражданина Данилова?
— Подтверждаю, — кивнул он.
— Почему именно гражданину Данилову вы привезли эти призы, а не передали, например, секретарю судейской коллегии?
— Потому что Данилов должен был вручать их победителям соревнования.
— Кто принял такое решение?
— Я сам.
— Чем оно было обосновано?
— Данилов комсомолец, кандидат в мастера спорта по самбо, преподаватель физкультуры, бригадир студенческого стройотряда, участник соревнований, приуроченных к Олимпийским играм в Москве, — принялся перечислять регалии Санька Данилова, его школьный приятель. — В рамках подготовки к общегородской спартакиаде райком комсомола принял решение о проведении ряда промежуточных соревнований с участием юных спортсменов из дворовых клубов, школьных секций, а также — из спортивной школы. Разумеется, ребятам приятно, когда призы им вручает известный спортсмен, а их у нас в городе не так уж и много. А что касается спортивных единоборств, их у нас и вовсе раз, два и обчелся.
— Тем не менее, это не объясняет необходимости передачи призов именно гражданину Данилову.
Кеша пожал плечами.
— Гражданин Данилов, присутствующий здесь Стропилин объяснял, почему именно вам он передал эти кубки?
— Объяснял, — кивнул я.
— Каким образом?
— Теми же самыми словами, какие прозвучали сейчас.
Сильвестр Индустриевич долго царапал авторучкой по бумаге, потом протянул ее мне и сказал:
— Ознакомьтесь, гражданин Данилов, поставьте дату и распишитесь под словами: «С моих слов записано верно, мною прочитано».
Я перечитал свои показания и расписался. Капитан отобрал у меня листок, кивнул. Взял мой пропуск, подписал его и вернул мне.
— Вы свободны, гражданин Данилов.
Я поднялся подмигнул понурившемуся Стропилину, мол, не кисни, и вышел из кабинета. Не знаю, что он там натворил, может, три кубка привез мне, а остальные загнал по спекулятивной цене? Бред какой-то… Собственными глазами видел точно такие же, продающиеся в отделе канцелярских товаров в местном ЦУМе. Кому они вообще сдались эти кубки? Так что совершенно непонятно из-за чего сыр-бор?.. И зачем этот рогоносец из ОБХСС тянет в это мутное болото меня, тоже непонятно!.. Пытается состряпать дело о преступном сговоре двух и более лиц?..
Как бы он меня ни допрашивал, все равно ведь ничего нового не вытянет, не подловит. А вот Кешу жаль, и лучше бы это прекратить. Был у меня один козырь в рукаве. Марина Евксентьевна Михайлова… Кое-чем она мне обязана, так может ее папа пошевелит пальцем, чтобы набрать номер своего дружка… Истомина, кажется… Ну того, который командует городскими борцами с расхитителями социалистической собственности… Пусть образумит следака…
Правда, как к этому подступить, я пока не знал. Вряд ли домашний номер начальника городского УКГБ значится в телефонном справочнике. Так что придется выждать удобного момента… Не исключено, что Киреев вскоре сам от меня отвяжется… Я и вернулся домой. Илга была дома. Встретила меня в прихожей, расцеловала.
На столе ужин. Все правильно — обычный семейный вечер так и должен начинаться — с ужина и разговоров. Уплетая мясное рагу, я пересказал супруге всю историю с кубками и допросами. Илга, как всегда, слушала внимательно. И не спешила с выводами. Попусту она болтать не любит, а уж тем более, когда дело касается важных вещей. Поэтому, выслушав мою исповедь, жена довольно долго молчала. Мне уже стало казаться, что она и думать об этом забыла.
— Я не чувствую серьезной угрозы в этой ситуации, — вдруг сказала Илга, доставая из духовки свежеиспеченную шарлотку. — Скорее всего, этот капитан Киреев вскоре оставит тебя в покое.
— Мне товарища надо выручить, я думал о Марине Михайловой… Ее отец человек не последний в городе… К тому же, он дружит с начальством капитана… Надо бы с ней как-то переговорить…
— Я могу позвонить Марине и пригласить ее в гости, — вдруг произнесла Илга. — Ты ведь ее спас! Должна же она как-то тебя отблагодарить!..
  
— Согласен, так и сделаем.
— Ты учитель. На тебе лежит ответственность за целый класс. И ни кому не позволено трепать нервы моему любимому из-за фантазий какого-то капитана милиции.
— Угу, — пробубнил я с набитым ртом. — Но на мне где сядешь, там и остановка. А вот Стропилин, похоже, влез в неприятности.
А про себя подумал, что у меня сейчас и другие заботы. Я вот даже письмо матери Шурика не отправил. Так и лежит в кармане… Хотя, может, не стоит его отправлять?.. Вдруг та почувствует неладное… Приедет еще, и мне придется притворяться любящим сыном…
А с другой стороны, что мне всю жизнь от нее прятаться?.. Она-то не виновата в том, что тело ее сына оказалось занято сознанием пятидесятилетнего однофамильца из будущего… Да и никто в этом не виноват… А, следовательно, никто не должен за это расплачиваться… Даже если она почувствует в письме что-то чужое, то скорее всего решит, что на ее сынка влияет незнакомая обстановка, опять же — перемены в личной жизни… А даже если и в самом деле сорвется из своей Тюмени и приедет погостить, то ничего страшного не случится…
С такими мыслями я и встретил новый день. Уроки втянули меня в свою педагогическую орбиту и передохнуть удавалось только на перемене. На большой я отправился в столовую и оказался за одним столом с военруком. Давненько мы с ним не общались. Пересекались только в учительской. От прежней нашей вражды не осталось и следа, да и та большей частью возникла благодаря двум школьным вертихвосткам. Особенно — уволившейся уже старшей пионервожатой. Не из-за ли нее у Петрова такой унылый вид?
— Как у тебя дела? — поинтересовался я, не рассчитывая, впрочем, на честный ответ, но ошибся.
— Да так! — отмахнулся он.
Теперь было бы невежливо не уточнить.
— А что случилось?
— Завучиха вдруг принялась под меня копать… — пробурчал он.
— По какому поводу?
— Насчет морального облика советского учителя…
— О, это мне хорошо знакомо!
Григорий Емельянович невесело усмехнулся.
— Знаю, — сказал он. — Она же меня подбивала… Предлагала выступить на педсовете против тебя, но я ее послал.
— И тогда она за тебя взялась?
— Точно… — кивнул он. — Свинья грязи всегда найдет.
— Она хоть замужем?
— Замужем… Видал бы ты ее мужика! Затюканный, как гвоздь, по самую шляпку.
— Говорят, она по директору сохнет.
— Все может быть… Но мы-то за что должны страдать?!
— Во всяком случае, меня она ни на какие выступления не уговорит.
— Тебя не уговорит, так историка или трудовика. Аморалка — вещь серьезная. Особенно, если завучиха протолкнет эту тему по партийной линии.
— А ты — коммунист?
— Конечно, — без всякой гордости подтвердил он. — Потому и опасаюсь. За аморалку директоров заводов снимают. А школьным военруком и вовсе могут пол подтереть. Черт, думал, тихонько до пенсии досидеть.
— Может тебе ее того… удовлетворить?
Я думал он меня тоже пошлет, но Петров задумался.
— Трудновато будет, конечно… — пробормотал он. — Хотя Ардалионовна, если ей физию платочком прикрыть, тоже всего лишь баба. А уж к бабам подходы я знаю…
— Дерзай! — подбодрил его я. — Только, если что, я тебе ничего не говорил.
— Не беспокойся! — заметно повеселел Григорий Емельянович. — С Дона выдачи нет!
Мы с удовольствием пожали друг другу руки. Словно в качестве компенсации за невеселые рассуждения с военруком, тут же состоялся еще один приятный разговор. На этот раз — с преподавателем немецкого. Друг Карл, похоже, гораздо сильнее меня увлекся идеей детской киностудии. Как выяснилось, он уже успел провентилировать этот вопрос в городском Доме Пионеров. Тамошнее руководство одобрило инициативу школьной общественности и готово поддержать ее перед городскими организациями.