Русская проза XVIII века

15
 
 
Тебя облек я во порфиру
 
Равенство в обществе блюсти,
 
Вдовицу призирать и сиру,
 
От бед невинность чтоб спасти,
 
Отцом ей быть чадолюбивым;
 
Но мстителем непримиримым
 
Пороку, лже и клевете;
 
Заслуги честью награждати,
 
Устройством зло предупреждати,
 
Хранити нравы в чистоте.
 
 
16
 
 
Покрыл я море кораблями…
 
 
Дал способ к приобретению богатств и благоденствий. Желал я, чтобы земледелец не был пленник на своей ниве и тебя бы благословлял…
17
 
 
Своих кровей я без пощады
 
Гремящую воздвигнул рать;
 
Я медны изваял громады,
 
Злодеев внешних чтоб карать.
 
Тебе велел повиноваться,
 
С тобою к славе устремляться.
 
Для пользы всех мне можно все.
 
Земные недра раздираю,
 
Металл блестящий извлекаю
 
На украшение твое.
 
 
18
 
 
Но ты, забыв мне клятву данну,
 
Забыв, что я избрал тебя
 
Себе в утеху быть венчанну,
 
Возмнил, что ты господь, не я;
 
Мечом мои расторг уставы,
 
Безгласными поверг все правы,
 
Стыдиться истине велел,
 
Расчистил мерзостям дорогу,
 
Взывать стал не ко мне, но к богу,
 
А мной гнушаться восхотел.
 
 
19
 
 
Кровавым потом доставая
 
Плод, кой я в пищу насадил,
 
С тобою крохи разделяя,
 
Своей натуги не щадил;
 
Тебе сокровищей всех мало!
 
На что ж, скажи, их недостало,
 
Что рубище с меня сорвал?
 
Дарить любимца, полна лести!
 
Жену, чуждающуся чести!
 
Иль злато богом ты признал?
 
 
20
 
 
В отличность знак изобретенный
 
Ты начал наглости дарить;
 
В злодея меч мой изощренный
 
Ты стал невинности сулить;
 
Сгружденные полки в защиту
 
На брань ведешь ли знамениту
 
За человечество карать?
 
В кровавых борешься долинах.
 
Дабы, упившися в Афинах:
 
«Ирой!» — зевав, могли сказать.
 
 
21
 
 
Злодей, злодеев всех лютейший…
 
 
Ты все совокупил злодеяния и жало свое в меня устремил…
 
 
Умри! умри же ты стократ»,—
 
 
народ вещал…
22
 
 
Великий муж, коварства полный,
 
Ханжа, и льстец, и святотать!
 
Един ты в свет столь благотворный
 
Пример великий мог подать.
 
Я чту, Кромвель {425}, в тебе злодея,
 
Что, власть в руке своей имея,
 
Ты твердь свободы сокрушил.
 
Но научил ты в род и роды,
 
Как могут мстить себя народы:
 
Ты Карла на суде казнил…
 
 
23
И се глас вольности раздается во все концы…
 
 
 
На вече весь течет народ;
 
Престол чугунный разрушает,
 
Самсон как древле сотрясает
 
Исполненный коварств чертог.
 
Законом строит твердь природы.
 
Велик, велик ты, дух свободы,
 
Зиждителен, как сам есть бог!
 
 
24
В следующих одиннадцати строфах заключается описание царства свободы и действия ее, то есть сохранности спокойствие, благоденствие, величие…
34
 
 
Но страсти, изощряя злобу…
 
 
превращают спокойствие граждан в пагубу…
 
 
Отца на сына воздвигают,
 
Союзы брачны раздирают,—
 
 
и все следствия безмерного желания властвовати…
35, 36, 37
Описание пагубных следствий роскоши. Междоусобий. Гражданская брань. Марий {426}, Сулла {427}, Август…
 
 
Тревожну вольность усыпил.
 
Чугунный скиптр обвил цветами…
 
 
Следствие того — порабощение…
38, 39
Таков есть закон природы; из мучительства рождается вольность, из вольности рабство…
40
На что сему дивиться? и человек родится на то, чтобы умереть…
Следующие 8 строф содержат прорицания о будущем жребии отечества, которое разделится на части, и тем скорее, чем будет пространнее. Но время еще не пришло. Когда же оно наступит, тогда
 
 
Встрещат заклепы тяжкой ночи.
 
 
Упругая власть при издыхании приставит стражу к слову и соберет все свои силы, дабы последним махом раздавить возникающую вольность…
49
Но человечество возревет в оковах и, направляемое надеждою свободы и неистребимым природы правом, двинется… И власть приведена будет в трепет. Тогда всех сил сложение, тогда тяжелая власть
 
 
Развеется в одно мгновенье.
 
О день, избраннейший всех дней!
 
 
50
 
 
Мне слышится уж глас природы,
 
Начальный глас, глас божества.
 
 
Мрачная твердь позыбнулась, и вольность воссияла.
— Вот и конец, — сказал мне новомодный стихотворец.
Я очень тому порадовался и хотел было ему сказать, может быть, неприятное на стихи его возражение, но колокольчик возвестил мне, что в дороге складнее поспешать на почтовых клячах, нежели карабкаться на Пегаса, когда он с норовом.
  
Городня
 
   {428}  
Въезжая в сию деревню, не стихотворческим пением слух мой был ударяем, но пронзающим сердца воплем жен, детей и старцев. Встав из моей кибитки, отпустил я ее к почтовому двору, любопытствуя узнать причину приметного на улице смятения.