Разыскиваются полицией

Гейл дождалась, пока Джонсон скроется в конце коридора, и вернулась к работе. Кто-то выплюнул на пол жевательную резинку, а Гейл не заметила, когда убирала всухую. Антибактериальное мыло растворило резинку, и теперь ее следовало отдирать. Гейл вернулась в туалет взять коричневое шершавое бумажное полотенце. Отскребла резинку и стала оглядываться, куда бы ее бросить, вспоминая, как ходила на занятия в университет, рассчитывая в итоге получить научную степень, и видела, как люди выгуливают собак и собирают их экскременты в специально взятые пакетики или газету. Как они похожи друг на друга: шли и несли в руках куски дерьма. Тогда Гейл считала безумием заводить в городе собак, однако скучала по жившей в родительском доме своей любимице, белой дворняжке, которую в седьмом классе выловила из пруда, принесла домой и назвала в честь писательницы Колетт. Колетт жила с ней до тех пор, пока Гейл не поступила в юридический институт, осталась в доме родителей, в Коннектикуте, и вечером в пятницу маячила в эркере, дожидаясь, не приедет ли ее хозяйка на выходные. В это время проходила операция «Абскам», [18] русские вторглись в Афганистан и погиб Джон Леннон. Гейл разругалась с родителями. Ее отец пришел в неистовство, когда в начале осеннего семестра она позвонила ему, и отцу пришлось вносить за нее залог в первый полицейский участок. Его нисколько не успокаивало, что дочь была одной из двух сотен демонстрантов, собравшихся в южном Манхэттене протестовать против использования ядерного оружия. На обратном пути в Вудбридж отец и дочь молчали, Гейл не посмела признаться, что в очереди на сдачу отпечатков пальцев познакомилась с мужчиной. Какой смысл настраивать против него отца, если они могут вообще никогда не встретиться? Кто знает, не окажется ли он как Андре, тот гитарист из Оклахомы? «Я полюбил тебя навек. Как ты сказала? Ты беременна? Тогда пока». Да и что он такого сделал? Записал ее телефон на ладони и обещал позвонить. Это еще ничего не значит. Гейл извинилась перед отцом за то, что вытащила его в город и разорила на две сотни баксов, вынудив заплатить за нее залог, но не уступала своих позиций, утверждая, что дело стоило свеч, ведь они хотели остановить маньяков, готовых взорвать планету.
Через два месяца отцу исполнялось пятьдесят пять лет, и он уже перенес инфаркт. Он провел рукой по густым седым волосам и посмотрел на дочь:
— Никто не собирается взрывать планету. Люди так много в нее вложили, что не захотят уничтожить ее в огне. — Он вел машину молча, а затем улыбнулся. — Откровенно говоря, я горд, что ты отстаиваешь свои убеждения. — Он сжал ее руку, и Гейл охватила бурная радость.
В этот миг ей захотелось большего взаимопонимания, но она не сомневалась, что родители — существа иного сорта и с ними невозможно настоящее общение. Вероятно, сказались годы неодобрительных взглядов и поджатых губ, когда Гейл одевалась не так, как надо, делала не такую прическу, выбирала не те клубы в школе и водилась не стой компанией. «Моя дочь — радикалка, — заявлял отец за обедом, когда Гейл высказывала свои взгляды. — Моя дочь — коммунистка. Чего ей не хватает? Нам повезло, что мы живем в наше время в этой стране. Ты представить не можешь, как тебе повезло». Дело кончалось тем, что Гейл запиралась в своей комнате и слушала Джони Митчел или «Кровь на дорогах» Дилана, читала «Историю народа США» Зинна, Гинсберга, [19] Плат [20] или Секстона. Она давно перестала спорить с матерью по поводу украшения комнаты и увезла в общежитие свои вызывающие недовольство плакаты с изображением Че Гевары и Джона Леннона. Дома она появлялась только на выходные. А после смерти Колетт стала приезжать и того реже.
Гейл прикатила ведро с грязной водой в туалет и с усилием подняла, чтобы вылить в раковину. Вымыла щетку и повесила на крюк. Затем выкатила полотер. Это было хромированное устройство огромных размеров, тяжелое и неуклюжее, но лишь до той секунды, когда включали в розетку длинный грязный оранжевый шнур и нажимали выключатель на ручке. Агрегат срывался с места и, раскачиваясь, устремлялся по коридору, а новичка при этом мотало, как вывешенное в ветреный день на улицу белье. Гейл поняла это лет шестнадцать назад, тогда ее впервые за провинность назначили на уборку. Нарушение заключалось в том, что у нее нашли тунца — это было в те времена, когда она еще ела существ с глазами. Гейл купила три банки консервов за полтора доллара и расплатилась четвертаками — единственной монетой, которую разрешали иметь заключенным. Притом общей суммой не больше десяти долларов. Кто-то, кто работал на кухне, занялся контрабандой и сорвал на черном рынке отличный куш. Накрыли одну Гейл. Она решила, что это проверка. И если не ошибалась, то проверку прошла. Лейтенант допытывался, откуда у нее контрабанда, однако Гейл стояла как скала.
 
Она взяла квадрат зеленого шерстяного одеяла, расстелила на полу, затащила на него щетку полотера, крепко взялась за ручки и надавила на выключатель. Агрегат медленно двигался по коридору, Гейл водила его от стены к стене, слушала равномерное жужжание и смотрела, как линолеум приобретал свежий блеск. Для управления полотером требовалась немалая сила, и Гейл пользовалась случаем, чтобы потренировать верхние отделы мышц. С этой точки зрения новое назначение не вызывало у нее отвращения, а если работа не в тягость, то наказание нельзя считать наказанием. В общем, она опять взяла верх над своими тюремщиками. Пусть даже Джонсон и велит поторопиться, она не станет спешить.
Гейл одолела половину коридора и теперь трудилась автоматически, размышляя над планами освобождения. Ей потребуется больше писем. Надо попросить Мэла подключить важных персон. Больше политиков, чтобы надавили на апелляционный совет в Атланте.
Кого она хочет обмануть? Гейл уже использовала все средства. За нее некому заступиться. Ее обманули. Гейл со злостью толкнула полотер, и он стал выписывать широкие дуги от края до края коридора, ударяться о стены, и вдруг послышался глухой стук — агрегат толкнул дверь комнаты с делами.
Дверь приоткрылась. Не распахнулась, приглашая внутрь. Образовалась только маленькая щелка. Какая халатность! Дверь не заперли на замок. Неужели возможно? Да запросто. Людям на все наплевать. Работающие в этой комнате женщины предпочитают поскорее убежать из государственного кабинета домой — красить ногти и смотреть по телевизору «мыльные оперы». Пользуются любым предлогом, чтобы задержаться на обеде, возвращаются окосевшие. Постоянно у кого-нибудь день рождения. Гейл посмотрела налево, затем направо. Никого. Ни одной живой души.
Она отпустила кнопку выключателя, полотер замер. Снова оглянулась.
Приоткрыла створку, проскользнула в комнату, оставив в двери щель, чтобы внутрь проникал свет из коридора. Двинулась к букве «Р» и нашла свое дело. Восемнадцать лет заключения, а бумаг набралось на два дюйма толщиной. Или из дел время от времени выбрасывают старые документы? Когда Гейл листала страницы, ее руки дрожали. Она не сомневалась, что удары ее сердца разносились по всему коридору. Доклад о личности и обстоятельствах жизни подсудимого: [21] рекомендуется срок заключения 240 месяцев, хотя за такие преступления обычно полагается 60. Ее жалобы на неспособность управления тюрем обеспечить нормальное медицинское обслуживание, зубоврачебную помощь, достойную еду, предоставить возможности повышать образовательный уровень. Жалоб немного, но на каждую в жесткой бюрократической манере получен ответ. Далее доклады воспитателя — похвалы за ее поведение, стремление помочь другим, искреннее желание перевоспитаться. Черт! Гейл поставила папку на полку и собралась убраться из комнаты подобру-поздорову. Но тут услышала шорох в углу. Замерла. Чуть не упала от страха. Кому пришло в голову прятаться в темноте? Она боялась вздохнуть. И вдруг увидела.