Бегущая могила (ЛП)

Звук автомобиля заставил Страйка подняться на ноги и заглянуть за шторы.
— Робин, — тихо сказал он, отходя к кровати, — полиция уже здесь.
Она продолжала спать, и он осторожно потряс ее за плечо, от чего она проснулась и дико посмотрела на него, как на чужого человека.
— Полиция, — сказал он.
— О, — сказала она, — точно… Хорошо…
Она с трудом вернулась в сидячее положение. Страйк пошел открывать дверь.
 Глава 89 
Шесть на четвертом месте означает:
Благодать или простота?
Приходит белый конь, словно на крыльях.
Он не является грабителем,
Он будет свататься в нужное время.
И-Цзин или Книга Перемен
Оба офицера из Норфолка были мужчинами: один — пожилой, лысеющий и суровый, другой — молодой, худощавый и бдительный, и они потратили целых восемьдесят минут на то, чтобы взять у Робин показания. Страйк не мог винить их за то, что они хотели получить как можно более полный отчет о том, что утверждала Робин, учитывая, что продолжение расследования означало бы получение ордера на проникновение в комплекс, принадлежащий богатой организации с высокой судебной практикой. Тем не менее, несмотря на то, что в сложившихся обстоятельствах он и сам поступил бы аналогичным образом, его раздражали медленные, методичные расспросы и дотошное выяснение каждой мелочи.
— Да, на верхнем этаже, — сказала Робин в третий раз. — Конец коридора.
— А как фамилия Джейкоба?
— Должно быть либо Уэйс, либо Бирпрайт… Пирбрайт, простите, — сказала Робин, с трудом удерживая внимание. — Я не знаю, какая именно, но это фамилия его родителей.
Страйк видел, как взгляды мужчин перебегали с ее порванного спортивного костюма с логотипом ВГЦ на синяки на ее лице. Несомненно, ее рассказ показался им очень странным: она признала, что получила удар в челюсть, но заявила, что не хочет выдвигать обвинений, отмахнулась от расспросов о травме колена, продолжая настаивать на том, что просто хотела, чтобы они спасли ребенка, который умирал в комнате наверху, за двойными дверями с вырезанными драконами. Они бросали подозрительные взгляды в сторону Страйка: не виноват ли в синяке крупный мужчина, молча наблюдавший за интервью? К объяснению Робин, что она частный детектив из лондонского агентства “Страйк и Эллакотт”, отнеслись если не с явным подозрением, то с некоторой опаской: создавалось впечатление, что все это нужно проверить, и то, что в столице может быть принято без вопросов, в Норфолке ни в коем случае не будет принято за чистую монету.
Наконец, офицеры, видимо, сочли, что больше ничего выяснить не удастся, и удалились. Проводив их на стоянку, Страйк вернулся в комнату и застал Робин за бутербродом, от которого она на время отказалась.
— Слушай, — сказал Страйк, — это была единственная свободная комната. Ты можешь взять кровать, а я поставлю два стула или еще что-нибудь.
— Не будь дураком, — сказала Робин. — Я с Райаном, а ты с… как там ее?… Бужи…
— Правда, — ответил Страйк после некоторого колебания.
— Значит, мы можем спать в одной постели, — сказала Робин.
— Мерфи в Испании, — сказал Страйк, слегка обидевшись на то, что ему пришлось упомянуть этого человека.
— Я знаю, — сказала Робин. Он сказал в своем последнем п… — она зевнула, — … письме.
Доев свой бутерброд, она сказала:
— У тебя нет ничего, в чем я могла бы спать?
— У меня есть футболка, — сказал Страйк, доставая ее из своей сумки.
— Спасибо… Я реально хочу в душ.
Робин поднялась на ноги и направилась в ванную, прихватив с собой футболку Страйка.
Он снова сел в кресло, в котором слушал полицейский допрос Робин, испытывая противоречивые эмоции. Робин выглядела менее дезориентированной после того, как поела, вздремнула и поговорила с полицией, что было облегчением, хотя он не мог не задаваться вопросом, не сочтет ли беспристрастный наблюдатель, что он все еще использует ситуацию в своих интересах, если он действительно разделит с Робин постель. Он не мог себе представить, что Мерфи будет этому рад — впрочем, его не волновало, чтобы Мерфи был счастлив.
 
Звук душа в ванной комнате натолкнул его на мысли, которые, как он знал, ему не следовало думать. Поднявшись на ноги, он убрал использованную Робин посуду и столовые приборы, с шумом положив их на поднос, который поставил за дверью, чтобы его забрали. Затем он сделал совершенно ненужную перестановку личных вещей, поставил телефон на зарядку и повесил пиджак, стараясь не задеть вешалки: никто не мог обвинить его в том, что он сидит в кресле, слушает душ и представляет себе своего делового партнера голым.
Робин тем временем намыливала поцарапанные колени, вдыхала запах незнакомого геля для душа и начинала понимать, что она действительно больше не на ферме Чепменов. Как ни обременителен был допрос полиции, он как-то приземлил ее. Стоя под струями горячей воды, благодарная за уединение, закрывающуюся дверь и за Страйка снаружи, она размышляла о том, что есть вещи и похуже того, что ей пришлось пережить: это быть ребенком, у которого не хватало сил бежать, у которого не было друзей, которые могли бы его спасти, и поэтому он был полностью во власти режима на ферме Чепмена. Несмотря на телесную усталость, она снова почувствовала себя нервно бодрой.
Насухо вытершись полотенцем, она выдавила зубную пасту Страйка, почистила зубы, как могла, уголком полотенца и надела футболку Страйка, которая была для нее как мини-платье. Затем, желая немедленно сжечь их, она отнесла сложенный спортивный костюм ВГЦ и кроссовки в спальню, положила их на кресло и, не замечая, что Страйк избегает смотреть на нее, забралась в постель. Заказанный им бокал с коньяком все еще стоял на прикроватной тумбочке. Она потянулась за ним и сделала еще один большой глоток: он неприятно контрастировал со вкусом зубной пасты, но ей нравилось, как он обжигал горло.
— Все в порядке? — сказал Страйк.
— Да, — сказала Робин, откидываясь на подушки. — Боже, как… как хорошо быть на свободе.
— Рад это слышать, — искренне сказал Страйк, по-прежнему избегая смотреть на нее.
— Они — зло, — сказала Робин, сделав еще один глоток бренди, — зло. Я думала, что знаю, что это такое… Мы с тобой всякое видели… но ВГЦ — это что-то другое.
Страйк чувствовал, что ей нужно выговориться, но боялся вернуть ее в то состояние, в котором она находилась до разговора с полицией.
— Ты не обязана говорить мне сейчас, — сказал он, — но я так понимаю, что последняя неделя была плохая?
— Плохая, — сказала Робин, к которой после нескольких глотков бренди вернулся цвет лица, — это мягко сказано.
Страйк снова уселся в кресло, и Робин начала рассказывать о событиях последних десяти дней. Она не стала зацикливаться на том, насколько ей было страшно, и опустила некоторые детали – Страйку не нужно было знать, что она описалась в коробке, не нужно было слышать, что всего несколько часов назад она была убеждена, что ей грозит изнасилование второй раз в жизни, не нужно было точно знать, куда Джонатан Уэйс положил свои руки в ту ночь, когда они были наедине в окрашенном в яркие цвета кабинете, но голых фактов было достаточно, чтобы подтвердить некоторые из худших опасений ее партнера.
— Блядь, — был его первым словом, когда она закончила говорить. — Робин, если бы я…
— Это должна была быть я, — сказала она, правильно предвидя, что он собирается сказать. — Если бы ты поставил туда Барклая или Шаха, они бы никогда не получили столько. Надо быть женщиной, чтобы видеть все, что я видела.
— Этот ящик — это, блядь, техника пыток.
— Хорошая шутка, — сказала Робин с легким смешком, раскрасневшаяся от коньяка.
— Если…
— Я сама выбрала пойти. Это не на твоей совести. Я сама этого хотела.
— Но…
— По крайней мере, мы теперь знаем.
— Знаем что?
— На что они готовы пойти. Я представляю, как Уэйс плачет, нажимая на спусковой крючок пистолета. “Я бы хотел, чтобы мне не пришлось этого делать.”