Инстинкт тролля (ЛП)

— Я бы удивился, если бы они стали дожидаться его дозволения.
— Это нам скажут единороги. Ты идешь? У меня ощущение, что мы здесь лишние.
Она берет меня под руку и увлекает к каменной арке, ведущей в Святая Святых. Когда мы покидаем внутренний двор, вновь слышны трубы. Я даже не вижу, для кого спускают подъемный мост.
Ненавижу зáмки. Они такие грузные, серые, с коридорами из грубо отесанных блоков и с вонью, которая чуть ли не заставляет затосковать по аромату рудничного газа. Бойницы выглядят так, словно их пробивали для баньши; криво стоящий, будто больной зуб, донжон так и дырявит небо. Даже большие розовые орифламмы с вышитыми кошечками не способны придать ему нарядного вида.
— Где гномы? — задаюсь я вопросом, проходя за второй ряд укреплений. — Обычно они повсюду кишат.
Ко мне со злобным видом оборачиваются двое рыцарей, вооруженных алебардами. Я похрустываю плечами, и они решают пойти посмотреть — вдруг они нужны в другом конце двора.
— Я бы хотела посмотреть на невесту, — мечтательно мурлычет моя троллесса.
Брусчатка во дворе усыпана веточками свежесрезанного вереска, которые я походя превращаю в кашу. Напротив ступеней, поднимающихся в донжон, расставлены ряды скамеек. Я прикидываю, что сэр Парцифаль должен обратиться к гостям с вершины ступеней. Это такой людской фокус — забраться на что-нибудь, чтобы притвориться еще величественнее.
— Вот объясни мне, что здесь творится? Я не вижу ни одного знакомого лица; рыцари выглядят так, будто приготовились к осаде; поблизости положено быть Кредебиту, но в округе нет ни одного коротышки, хотя эти маленькие ублюдки вечно толпами шастают.
— Я насчитала две дюжины гоблинов. Многовато для брачного контракта.
— По словам Седрика, люди хотят поделить мир.
— Опять?
— Да, опять. И все пойдет наперекосяк, так или иначе.
Я пожимаю плечами. Что же Седрик рассказывал мне о документах, принесенных из Архива? Что-то о пирамидах…
— Сдается мне, — ворчу я, — скоро уже нам придется кого-нибудь прибить. А пока что — где бы нам найти чего-нибудь выпить?
К тому времени, как иссякает второй буфет, внутренний двор заполняется. Пестрая толпа теснится на скамейках и громко болтает, комментируя наряды вновь прибывающих. Лично меня интересует их оружие. Меня нечасто приглашают на свадьбы, однако я знаю, что в традиционный наряд булава и меч-двуручник не входят.
— Видел этих? — говорит моя троллесса, указывая на группу северян, чьи шипастые шлемы угрожающе сверкают.
Вместо килтов у них медвежьи шкуры. На голых плечах — лоскуты в свежей крови, придерживаемые ремешками.
— Это Берсерки, — шепчу я. — Психованные воины, которые убивают все, что движется вокруг них, и когда им вздумается. Их редко куда-нибудь приглашают.
— Должно быть, это друзья невесты. Можешь представить меня?
Четверо Берсерков наблюдают за нашим появлением, положа руки на топоры, пристегнутые к шипованным поясам. Их предводитель смотрит на меня с раздраженной ухмылкой:
— Мы уже встречались раньше? Может быть, на поле боя?
— Сомневаюсь, ты ведь еще жив. Но не волнуйтесь, моя девушка просто хотела поглядеть на вас вблизи.
— Мы не желаем появляться на свадебных фотографиях, — предупреждает он.
Моя троллесса обходит их кругом, посмеиваясь.
— Какая прелесть, — говорит она, тыкая большим пальцем в окровавленный лоскут, кровь мгновенно сворачивается под давлением. — Это племенной знак, боевая раскраска? Просто любопытно.
— Это антиагрессиновые пластыри. — Северянин пожимает плечами. — Помогают снижать тягу к насилию.
— Все живые существа — братья, — говорит его сосед, блестя глазами из-под густых бровей. — В чудесной гармонии Вселенной каждый из нас должен найти те шаги, которые позволят ему влиться в танец…
 
— Придется урезать тебе дозировку, Юнг, — бормочет предводитель.
Затем он поворачивается к нам и вздыхает:
— Чего вы конкретно хотите?
— Вы не знаете, что происходит?
— Мы только что приехали. Повсюду патрули. Один из них даже пытался снять с нас пластыри.
— И?
Его молчание красноречиво. Я уже видел берсерков в действии. Они не сражаются; точнее, не совсем сражаются. Сражение — это занятие до какой-то степени цивилизованное, оно включает правила и обязательные нормы. Отрывание конечностей не входит в их число.
— Вы с чьей стороны? — спрашивает моя троллесса.
— С ничьей. Бьем все, что нам подворачивается.
— Нет, я имею в виду — со стороны жениха или невесты?
— Как это вы замечательно говорите, — перебивает Юнг. — Симметрия — это язык благоговейного трепета и…
— Заткнись, Юнг! — предводитель срывает кровавый лоскут с его шеи и пальцами его раздирает. — У тебя точно привыкание к этой штуке.
— Кому ты сказал заткнуться, ублюдок? — Тирада заканчивается диким рычанием, а из уголка губ у берсерка вытекает струйка красноватой слюны.
— Ну, вот так-то лучше, — удовлетворенно объявляет предводитель. — Если и есть что-то более невыносимое, чем насилие, так это поэтический слог.
Он беспечно отмахивается от топора Юнга, который угрожает его шипастому шлему. Железо сшибается с лязгом и искрами.
— Мы никого тут не знаем, — бросает он через плечо, продолжая щекотать Юнга своей кувалдой. — Мы вроде службы безопасности. Платят хорошо, и с полным правом можно разорять буфет.
— И не рассчитывайте, я там прошлась раньше вас, — смеется моя троллесса.
Берсерки смотрят на нее с новым уважением, опуская оружие.
— Так вот кто это был? Ну вы и хлещете, мадам! — объявляет вожак.
— В юности меня прозвали «водопадом».
Через его плечо я примечаю Седрика, выходящего из донжона с пачкой пергаментов под мышкой. Он застывает на верхней ступеньке крыльца и вертит головой, как будто кого-то ищет.
Я машу рукой в его сторону. Едва увидя меня, он тут же разворачивается назад.
— Подожди меня здесь, — говорю я своей троллессе.
Двор наводнен гостями в парадных доспехах, которые тормозят мое движение. По крайней мере, поначалу. Потом сами раздвигаются, предупрежденные стонами тех, кто не посторонился. Но когда я достигаю входа в донжон, его перегораживает тяжелая железная решетка, ощетинившаяся шипами. Табличка «Только для новобрачных» в окружении гирлянд пастельных тонов мало смягчает недоброе впечатление.
Моя спутница присоединяется ко мне с выставленной, как таран, грудью, а я тем временем задираю голову к вершине башни. Угрожающие морды гаргулий украшены цветами, но этого маловато, чтобы сделать их совершенно безобидными.
— Отойдем-ка от стены, — шепчу я подруге.
— Зачем?
— Я чувствую запах расплавленной смолы и кипящего масла. Думаю, у них на валах заготовлен полный котел, и они готовы вылить его на нас, если мы попытаемся прорваться внутрь.
— И?
— Не хочется портить наши костюмы.
— Можно попросить Берсерков прийти нам на помощь. Их лично нанимал Кредебит.
— И я так полагаю, никто из них не знает, где он?
— Я их не спрашивала. Зато раздала им визитки моего салона красоты.
— Я восхищен твоей способностью заводить друзей во всех слоях общества, — ворчу я. — Но вот с практической стороны….
— Не говори глупостей! Если они действительно блокируют тягу к агрессивности, им непременно понадобится маникюр.
Наш спор прерывает двукратный зов труб. Во дворе позади нас раздаются приветственные крики, сопровождающиеся аплодисментами. Те, кто в латных рукавицах, довольствуются тем, что в ритм хлопают себя по груди, иногда барабаня кончиками пальцев, чтобы внести разнообразие в размер. От грохота трескается раствор стен.
Решетка донжона со скрипом поднимается и застревает на полпути.
— Нам не протиснуться, — бурчу я.
— Смотри-ка!
Моя троллесса поддает мне локтем в бок, чуть не превращая одну из антрацитовых пуговиц моего костюма в алмаз. Я, глотая воздух, поворачиваю голову.