Маша и Гром (СИ)

И где Гордей?!
— Цела, говорю?! — повысив голос, он повторил свой вопрос.
Оказалось, Громов все еще смотрел на меня. Одной рукой он держал непрерывно стрекотавшую рацию, другой набирал номер на огромной трубе. На коленях у него лежал автомат... Охереть.
Губы дрожали и не слушались меня, поэтому я кивнула. Хотелось орать, вопить из-за всего произошедшего. Хотелось выплеснуть весь страх и злость, что сплелись внутри меня в один огромный клубок. Я боялась до чертиков, и даже сейчас, когда на огромной скорости мы мчали все дальше и дальше от места аварии. Или нападения?! Что это вообще было.
  
— Авера, я отправил к тебе Гордея с Максом. Присмотри за пацаном, — отрывисто говорил кому-то Громов по телефону. — Не могу сейчас. Да. Да. Нет, без него. Все, до связи.
Он быстро закончил разговор и принялся набирать следующий номер.
Полулежа на заднем сиденье и пытаясь не тревожить правую ногу, я молча наблюдала за Громовым. Казалось, тихое утро в загородном доме случилось в другой жизни, так круто все перевернулось за последний час. Обгоняя машины по встречке, постоянно кому-то сигналя, мы мчались по трассе сквозь дождь, и я даже не знала, куда. Я вообще ничего не знала. И спрашивать было страшно. Поэтому я молчала и прожигала Громову затылок, не отводя от него взгляда.
В промежутке между телефонными звонками он открыл бардачок и нашарил там бутылку воды и, не обернувшись, передал ее мне, протянув руку. Я увидела, что внутри лежит пистолет. Наверное, я бы удивилась, не окажись он там.
— Спасибо, — я взяла воду и попыталась сделать глоток.
Но руки дрожали и не слушались. На них была кровь. На пальцах и ладонях, на запястьях — везде, повсюду. На виске, на щеках, на плечах — порезы и царапины от стекол и засохшая, бурая кровь. Моя старенькая куртка осталась в шестисотом — я сняла ее, когда стало жарко, и положила к себе на колени. А плотная черная водолазка висела драными клоками. Я порвала ее, пока ползала по стеклу и земле, пока выбиралась из машины наружу через покореженную дверь.
Меня захлестнуло острейшее желание умыться, очиститься, постоять под струями воды, чтобы избавиться от крови, от запаха пороха и страха. Оно было таким сильным, почти мучительным, и я стиснула зубы, чтобы не застонать вслух. Поскорее бы смыть с себя кровь, забыть весь этот кошмар.
Громов почти без остановки говорил то по телефону, то по рации. Водитель молча выжимал педаль газа. Не знаю, через сколько времени, но в конце концов мы свернули с трасы сперва на одну проселочную дорогу, затем на другую, пока не очутились в полузаброшенном поселке. Мы проехали его насквозь, поплутали по лесной распутице, и только тогда я решилась спросить.
— Где мы? Куда мы едем?
— В надежное место, — не обернувшись, бросил Громов.
Исчерпывающе.
Наконец, мы остановились на небольшом пятачке перед старым, покосившемся забором. Из-за него выглядывали две обшарпанных, серых крыши.
— Приехали, — сказал Громов и распахнул дверь.
Он и водитель вышли из машины и, толкнув дряхлую от старости калитку, вошли во двор. Я посидела немного внутри, набираясь решимости. Может, быстренько пересесть вперед и свалить отсюда подальше на гелике? Глупая идея. Начиная с того, что у меня нет прав, и заканчивая тем, что далеко без карты, без телефона, без связи я точно не уеду. И меня обязательно поймают.
Оставался только один выход. Вздохнув, я дернула за ручку и осторожно опустила одну ногу на землю, стараясь не опираться на другую.
***
Оставался только один выход. Вздохнув, я дернула за ручку и осторожно опустила одну ногу на землю, стараясь не опираться на другую. Дул холодный, пронизывающий ветер. Дождь уже не шел, но тяжелые, свинцовые тучи низко-низко висели над землей. Справа от меня поскрипывал старый, одряхлевший дом. Где-то кричал ворон. Поднимаемая ветром, шуршала опавшая, сухая листва. Вокруг не было ни души. Дом стоял на холме, и, повертев головой по сторонам, я увидела, что до ближайшего здания идти километра два, если не больше. Из-за расстояния другие дома были похожи скорее на выпуклые точки. Мы были здесь совершенно, совершенно одни.
Если меня убьют здесь, никто никогда не узнает и не найдет.
Боже мой, мамочка.
Я оттолкнулась от двери машины и шагнула в неизвестность. Вернее, прыгнула, потому что на правую ногу я наступить не могла. У низкого, облезлого забора я передохнула, рассматривая снаружи дом и пристройку рядом с ним. Наверное, сарай.
Старые, выцветшие доски. Грязные окна без занавесок, с отвалившимися ставнями и наличниками. Гнилая ступенька на крыльце. Покатая черная крыша в каком-то мусоре: и сухие ветки, и старая листва. Во дворе — одно единственное дерево. Засохшее, скрюченное, с белесым налетом. От окружавшей картины веяло такой безысходностью и тоской, что на секунду я подумала, что лучше бы мы остались на месте аварии. Там хотя бы не хотелось повеситься от безнадеги.
Жалобно скрипнула дверь, и на крыльцо вышли Громов с водителем — естественно, здоровым, бритым наголо мужиком. В руках он держал бутылку с водой, и я облизала пересохшие губы.
— Все сделаем в лучшем виде, Кирилл Олегович, — заверил его водитель, перешагнув гнилую ступеньку, пересек в несколько шагов двор, спеша к машине.
Невольно я отметила, что из мерседеса меня вытаскивал другой охранник. Сколько же их у него?
— Тебе нужно что-нибудь? — Громов стоял на крыльце и смотрел на меня, засунув руки в карманы темных, испачканных в земле джинсов. Один рукав его черного свитера был наполовину оторван, другой — весь в дырках и прорехах. У него на предплечьях я увидела уже привычно выглядывающие краешки татуировок.
Я не ответила на его вопрос, потому что не могла сообразить, что сказать. Мысли путались у меня в голове, и я не знала, за какую браться первой.
— В городе? Привезти чего-нибудь? — терпеливо и медленно повторил мне Громов, словно душевнобольной. — Мы тут пару дней просидим.
— А можно мне уехать? — я облизала пересохшие губы. — Я буду молчать.
Мой глупый вопрос не вызвал у него ни улыбки, ни ухмылки.
— Нет, — мгновенно отрубил он и посмотрел на водителя, который дожидался, пока мы договорим. — Сигарет захвати побольше.
— Конечно, — тот кивнул и сел в машину.
Разбросав во все стороны грязь из-под колес, он уехал, и мы остались вдвоем. Я сглотнула и поднесла ладонь к шее, поправляя воротник.
— Твою же мать, — выругался Громов и врезал кулаком по обшарпанной стене дома. После его удара с тихом треском от дома отвалился кусок серой штукатурки. Наверное, когда-то давно она была бело .
Выглядел Громов жутко: кровь на лице засохла уродливыми разводами, часть ее он стер руками, и теперь алыми были еще и его ладони. Я, наверное, и сама была не лучше.
Словно прочитав мои мысли, он потянулся, взял с крыльца бутылку с водой из машины и протянул ее мне.
Я сделала несколько быстрых, жадных глотков и полила немного себе на ладонь. Ужасно хотелось в душ. В горячий. И в кровать, под теплое одеяло. И чтобы еще горячего молочка принесли, как в детстве.
— У тебя труба с собой есть? — охрипший голос Громова грубо выдернул меня из дурацких фантазий.
Я помотала головой. С собой. Смешно. Ему бы спросить, есть ли у меня в принципе какой-либо телефон, кроме стационарного в коммуналке.
Господи. Моя мама. Моя уютная, маленькая комнатка в коммуналке. Моя работа. Как я буду все это разгребать?!
— Э-э-эй, — Громов позвал меня как какого-то зверя.
Но меня трясло, и я даже не могла сделать ему замечание. Губы не слушались, зубы стучали друг о друга.
  
— Нет, так не пойдет, — он сбежал ко мне с крыльца и потянул на себя, и я неловко наступила на правую ногу.
Слезы брызнули из глаз прежде, чем я сообразила, что плачу. И вот я уже ревела в три ручья от боли, ужаса, страха, несправедливости, тревоги и еще тысячи вещей.
— Твою мать, — снова выругался он, схватил меня за ребра, закинул руки себе на шею и плечи и потащил к дому.