Целитель 10 (СИ)
Правда, напротив высится гостиница «Новосибирск», своими двадцатью четырьмя этажами подавляя всю «Вокзалку», но сей объект чахнет в долгострое, хоть с виду и сдан. Повернемся к нему спиной…
Я с любопытством осмотрелся. Звонить Мишке? Ни за что! Терпеть не могу, когда меня встречают. Да и зачем создавать людям проблемы? Сам как-нибудь доберусь.
Новосибирское метро только строится, станции «Вокзальной» еще долго дожидаться, зато автобусов полно — вечножелтых «ЛиАЗов», вёртких «ПАЗиков», сочлененных «Икарусов»…
О! Восьмой номер! То, что надо! Табличка на боку «ЛАЗа», красного с белым, извещала: «Ул. Фрунзе — Академгородок».
Это я удачно сел! Отсюда до обиталища физиков километров тридцать, а пешком как-то не хочется.
Сыто заурчав, «восьмерка» тронулась. Через площадь Ленина, по Бердскому шоссе, до Академической автобус шел добрых полтора часа, однако я не томился скукой. Новый город, новые люди, новые виды за окном. Сиди и любуйся.
…На улицу Терешковой я вышел без труда.
Если не приглядываться, то вполне можно было представить себе, будто доехал до первомайской окраины. Такие же дома прошлых лет, в три-четыре этажа, крытые шифером цвета осиного гнезда. Да и теплынь плыла вполне себе южная, а вот флора зеленела иная. Сибирская.
Люди в обычной текучке жизни не приглядываются к тому, что их окружает. Даже едучи по Транссибу, не вникают, хотя изменения в природе волнами прокатываются за окнами вагона. Березу повисшую, излюбленную Левитаном, сменяет береза даурская… маньчжурская… Край за краем, вид за видом.
А к улице Терешковой прижималась настоящая таежная опушка — вон, даже кедры нагоняют шороху.
«Вперед, юный натуралист, — придал я себе ускорения, и вошел в тесноватый подъезд. — Вот будет весело, если никого нет дома!»
Утопленная клавиша звонка отозвалась короткой трелью. Тишина за дверями всколыхнула досаду, но глухие шаги уняли ее. Щелкнула задвижка, и Лена в цветастом халатике сказала с мягким удивлением:
— Быстро ты… — она осеклась, хлопая ресницами, и радостно взвизгнула: — Мишка! Приехал!
Обнят и оцелован, я ввалился в прихожку.
— Привет, Ленусик! А где это… светило доморощенное?
— Светило в магазин побежало! — рассмеялась Браилова. — Соседка позвонила, сказала, что колбасу сырокопченую выбросили, а она очередь на нас заняла. Ну, в Академгородке снабжение хоть и получше, но все равно — не Москва!
— Мандаринов со шпротами требовала уже? — улыбнулся я, кивая на округлившийся живот. — Чтоб вынь, да положь?
— Не-ет! — хихикнула Лена. — Я по мелу тащилась! И школьные мелки грызла, и строительные… Все перепробовала! А знаешь, где самый вкусный мел оказался? В ветеринарном магазине! Добавка такая, для кур! Ух, эти гормоны! До того разгулялись, что… — она неопределенно покрутила кистью, и прыснула в ладонь. — Как-то раз Миша меня обидел. Страшно обидел! И вот я заперлась в ванной, рыдаю, сморкаюсь, а сама не помню даже, чем же он меня так оскорбил! Представляешь? А до чего ж надоело на остановках просиживать! О-о… Сижу, тупо смотрю на свой автобус: вот он подъехал… Вот он отъехал, а я, как дура, осталась!
— Это пройдет, — улыбнулся я.
— Ну, да… — неуверенно вздохнула Браилова. — Нет, у меня еще нормально, хоть токсикоз не слишком мучал. Да и на запахи почти не реагирую… — Она отвела взгляд, с запинкой выговаривая: — Ты, наверное, думал обо мне всякое… Вот, ведь, не с тобой, так с копией… Нет-нет, не говори ничего!
— Лен…
— Мишечка, мне надо это сказать! — настояла девушка. — Понимаешь… Я и сама толком не знаю, как всё вышло. Просто… Ты — сильный, ты уверен в себе, а он… Он был такой неприкаянный… А ведь Мишка — это ты! Мы совсем недолго пробыли вместе, но… хватило. И теперь… Теперь мне нужен именно он… — ее лицо дрогнуло, а глаза набухли слезами.
— Ленка, ты чего? — встревожился я.
— Да это… так, — сконфузилась девушка. — Ну… Я же всё понимаю! И ты не просто так приехал. Нет, нет, Мише обязательно надо помочь вернуться! Там и жена, и дочь…
— Ты его жена, — с чувством сказал я. — Поняла? Мы хоть и разошлись со светилом твоим, другими становимся, но характеры-то у нас одинаковые. А характер — это такая данность, которую можно сломать, но изменить нельзя. Понимаешь? И я могу точно сказать, как Мишка поступит. Он ни за что тебя не бросит, а скучает он вовсе не по супруге, а по дочке. Вот, что его тяготит! Помогу, конечно… Но не для того, чтобы Мишка ушел от тебя! А чтобы вернулся со своей малышкой!
— Он что, похитит ребенка? — растревожилась Лена.
— Да хоть бы и так! Это, вообще-то, его ребенок…
Наш разговор прервался клацаньем замка — это довольный Браилов шагнул за порог, победно тряся пакетом.
— Урвал! — воскликнул он. — О-о! Какие люди! Здорово, брат-близнец!
— Привет! — я стиснул его руку в своей. — Семью обеспечиваешь?
— А как же!
Мы перебрасывались никчемушными словесами, а в Мишкиных глазах росло беспокойство, затапливая зрачки смятенной чернотой.
— Миш, — залепетала Лена, — ты меня, правда, не бросишь?
— Да ты что⁈ — всполошился «мой брат-близнец», изображая праведное возмущение. — Я, может, и паскудник, но не до такой же степени! Да и… Ну, ради кого мне тебя бросать? Ради Инки? Ой, ты даже не знаешь, что она за человек! Она всегда страстно любила себя, и ради любимой пойдет на всё!
— Да уж, — поддакнул я ворчливо. — Инна — красивая, милая, добрая, но… Эгоистка конченая. Она будет с тобой нежна ровно до того момента, пока это важно для нее самой. Да и понять, где любовь, а где игра в чувство, сложно — Инна действительно хорошая актриса. Игра — Инкина пожизненная склонность, а индивидуализм — суть. Вот она вошла в образ влюбленной девушки, а вот вышла из него. Потому как появился другой — более известный, более обеспеченный… И пусть Инна даже осознает, что разрыв с бывшим оказался ошибкой, исправлять ее она будет по-своему. Знаешь такое выражение: «Бороться за свое счастье»? Вот Инна и поборется! А на войне, как на войне — все средства хороши. Причинить боль? Подставить? Предать? Да как угодно, лишь бы жить счастливо!
— Похожа, — буркнул Мишка, дергая губой. — Мне, может, и повезло — Инна не изменяла, но… Просто у нее всё получилось и так, без постельных сцен. М-да… — он помрачнел. — А забеременела — хотела аборт сделать. Я ей устроил тогда… Может, и лишнего наговорил, но… Родилась Юлька. Сначала я даже думал, что Инна любит ее, и лишь потом понял, что ничего не изменилось — она любила себя в роли заботливой матери! Юля росла худенькой, на одних смесях — Инка быстро отлучила ее от груди. И вернулась на съемочную площадку… — вздохнув, дубль потер ладони, словно пришел с мороза. — Лен, ты только не думай, будто я ее специально оговариваю. Просто… Всё, вроде бы, шло нормально, как у всех, но иногда… даже не из пустяка, а вообще, из ничего Инка закатывала истерику. И я не сразу допер, что «нормально, как у всех» — всего лишь спектакль. Она просто репетировала, отыгрывая роли любовницы или, там, домохозяйки… Мне кажется, да нет, уверен — живи мы действительно, как все, в общаге или на съемной квартире со всеми неудобствами, Инка ушла бы в первый же год этой самой совместной жизни. Ждать «улучшения жилищных условий», терпеть — это не для нее! Она молода, красива, талантлива — и хочет пользоваться молодостью, красотой и своим даром. Здесь! Сейчас! Целиком и полностью! Не расходуя жизнь на мерзкий быт! И я ее понимал. В самом деле, зачем тебе житейские радости, если они станут доступны лишь в возрасте угасания! А тогда будь добр, муженек, обеспечь женушку! И разве это неправильно? Меня, правда, задевало, что всё, чего я добивался, все эти матблага принимались Инкой, хоть и милостиво, но как должное. За квартиру в «красном доме», за чеки в «Березку» она даже спасибо не сказала! Я, наверное, так и притерпелся бы, да и жил, но Юлька… Сам не думал, что смогу настолько привязаться к мелкой! И решил, что с меня довольно. — он помолчал, словно заново переживая былое. — Этой зимой Инка умотала на какие-то съемки в Италию, наплевав на декретный, а я разрывался между домом, работой и бабушками. Думал, дождусь свою «старлетку», и поговорю — о разводе, о дочке, чтобы со мной осталась… А попал сюда.