Целитель 10 (СИ)
А пока соблюдай секретность в родном городе. Бди.
— Миша? — сквозь мысли протолкался полузабытый голос. — Ты⁈ Мишечка!
Холодея, я обернулся. У памятника партизанам, высеченного из местного розового гранита, стояла Инна. Растерянная, взволнованная и обрадованная. За пару-тройку лет ее красота никуда не делась, стала даже более выраженной, как бы на меже расцветающего девичества и цветущей женственности.
— Мишечка! — Хорошистка подбежала и с маху обняла меня за шею, прижалась, жадно ища мои губы. Нашла.
А я лишь растерянно тискал давнюю потерю, не зная, что думать и как говорить.
— Привет, — вытолкнул между поцелуями.
— Привет! — рассмеялась Инна, мило краснея. — Ты прости, что я так… Набросилась! Но, правда… очень соскучилась! И… я знаю, знаю, чего я натворила, дура, но все равно… — она опустила ресницы, и тихо договорила: — Ты мне самый родной человек.
Мы оба сильно смутились, и я первым выговорил деревянным голосом:
— Ты к своим приехала?
— Ага! — оживилась Хорошистка. — И весь июнь буду. Хочу, чтоб Васёнок наелся черешни и шелковицы! Недельки три еще, и поспеют. Миш… — Видова неожиданно посерьезнела. — Я тебя искала в Москве, но не нашла. И радик не отвечает! Понимаешь… Вася, он… У него твои способности прорезались!
— Ну, ничего себе… — пробормотал я, снова теряясь.
— Да! — горячо вытолкнула Инна. — А я же боюсь! Нет, не того, что Олег… — она оглянулась, и договорила: —…Что Олег догадается. Я за Васечку боюсь! Ты бы поговорил с ним… Пожа-алуйста! Просто, чтобы он не пугался! Ладно?
— М-м… А ты у родителей живешь? Понимаешь, мне бы не хотелось пересекаться с твоей мамой…
— А нет ее! — радостно воскликнула Хорошистка. — Умотала в Москву! Мама с новой родней спелась. А папулька сбежал от нее к пингвинам! — она засмеялась. — Мы вдвоем с Лариской! Братец писал, что вернется, а сам на флоте остался, перевелся с Владивостока в Камрань — это где-то во Вьетнаме… Пошли? — прекрасные синие глаза заглядывали моляще и чуть кокетливо.
И как им откажешь?
— Пошли, — сказал я.
— Пошли! — зазвенела Видова, подлащиваясь. — Ты меня проводишь, да?
— Типа того, — усмехнулся я.
Инна зашагала рядом, и давняя услада холодила спину…
Есть вещи, которые прощать нельзя, а память у меня хорошая. И воображение весьма живое. Легко представить себя с Инной в постели, вот только никакие ласки, даже самые горячие, не растопят ту грязную ледышку унижения, что засела во мне в тот декабрьский вечер, в павильоне «Мосфильма».
Хотя… Ну, да, Хорошистке удалось-таки меня соблазнить. Не устоял. Зато закалился после! Намаялся, натерпелся… Вспоминать тошно. Иммунитет, так сказать, выработал. Да ведь все равно тянет!
— Как твои киношные успехи? — спросил я, лишь бы голова не пухла от ненужных мыслей.
— А никак! — хихикнула Видова. — Зато с осени буду работать в Театре сатиры, у Плучека. Хотя актрисы говорят: «Служить»! Да-а… Спасибо Гайдаю, со многими познакомилась, хотя гладко не будет. Мы, вот, дружим с Наташей Селезневой, так она же лет на десять меня старше! Да бо-ольше! А Олег сейчас, знаешь, где? В Голливуде! Там итальянцы будут снимать, и наши. Настоящий вестерн!
Мы перешли улицу Чкалова и спустились в глубокую балку.
— Знаешь, — негромко сказала Инна, — папа очень переживал из-за нас. Из-за меня. Из-за того, что мы с тобой расстались. Я ему доказываю, главное, что люблю другого, что Мишка сам виноват, а он только головой качает. И вздыхает… А три года тому назад я приехала сюда с Васенком. Папка как раз с зимовки вернулся… Потому и приехала, его хотела увидеть! И мы с ним как-то вечерком хорошо так поговорили. Ну, я поплакала немного… А потом… Не знаю, может, он заметил, как я с Васенком ношусь, как тискаю его постоянно… Папа мне на ухо шепчет: «А Вася… Он же Михайлович?» Я сникла, киваю, а самой так стыдно… А папка меня обнял, и говорит, как маленькой: «Дурындочка ты моя…»
Мы поднимались по склону, уже замаячили плоские крыши пятиэтажек на Щорса. Инна шла рядом, близко, но меня не касаясь. И под руку не брала, остерегаясь задеть незримые «красные линии».
— Дурындочка ты моя, — улыбнулся я, приобняв девушку за талию. Легонько. По-приятельски.
* * *
Дверь нам открыла Лариса, розовая и свежая, кутаясь в пушистый махровый халат.
— Мишенька! — радостно взвизгнула она, притискивая меня к пышному бюсту. На меня пахнуло чистым теплом, а щеки коснулись влажные волосы. — Какой же ты молодец, что пришел! А то эта лахудра…
— Но-но-но! — заносчиво парировала Инна.
— Девушки, не ссорьтесь! — развел я сестренок.
— Ладно, я тогда в магазин сбегаю! — засуетилась старшая, хватая фен. Пять минут беготни — и Лариска выпорхнула за дверь, улыбнувшись мне напоследок.
— И тишина! — смешливо продекламировала младшая.
— А тебя как звать?
На пороге гостиной стояла мелкая личность, схожая с Лениным на октябрятском значке. Синие глаза смотрели пытливо, но без опаски. Я присел, и протянул руку чаду:
— Миша.
— Вася, — ручонка утонула в моей ладони, и я задержал ее в пальцах.
— Вась, а ты умеешь греть руками?
Дитя вздрогнуло, покосилось на маму.
— Мише можно, — проворковала Инна.
— Могу! — сразу заулыбался малыш. — Хочешь, покажу?
— Покажи.
«Васенок» возложил ладошку поверх моей пятерни, и напрягся. А я уловил исходящее тепло — дитя испускало энергию мозга, мое проклятие и благословение!
— Молодец! — похвалил я. — А теперь смотри…
Посыл вышел слабеньким, но малыш ощутил его.
— И ты тоже умеешь⁈ — воскликнул он в полном восторге. — Вот здорово!
— Именно, что здорово, — улыбнулся я. — Мы можем не просто греть, а лечить.
Синие глазята вытаращились в полном восторге.
— Как доктор Айболит⁈
— И даже лучше! Вот выскочит вавка — у тебя или у мамы, а ты ее — раз! — и нету!
Инна незаметно уколола себе палец иглой от брошки.
— Ай! — воскликнула она жалобно. — Бо-ольно!
— Больно лапку… — заворковал я, перехватывая изящное запястье. На вздрагивающем указательном наливалась красная капля. — Ну-ка, Вася, возьми мамин пальчик в кулак — и грей!
Сын послушался и замер, смешно насупясь.
— Ой, горячо как! — сбивчиво зашептала Хорошистка.
А я вдруг ощутил, как мир вокруг незаметно и неслышно поменял одну бесконечность на другую. Как будто так всегда было: я сижу на корточках, рядом — Инна, она положила мне руку на голову, пугливо ероша волосы, а перед нами сопит мальчик. Которого я впервые в жизни назвал сыном.
— Всё! — выдохнул Васенок.
— Ой, Мишечка, ты глянь только! — воскликнула Хорошистка. — И не болит совсем!
Краем сознания я различал тихий щелчок в прихожей, и дуновенье сквозняка, но даже головы не повернул, находясь в полнейшей уверенности — это вернулась Лариса.
Я ошибался.
— Дверь надо закрывать, — сказала Рита.
Ее голос опадал рассеянно и безжизненно, а у меня в душе вздрагивал трусливый, срамный холодок. Я сжал зубы — оправдываться не буду! Мне каяться не в чем.
— Привет! — несмело улыбнулась Видова.
Моя жена не ответила, со смутной горечью глядя на Васёнка.
— Семейная идиллия…
— А как тебя звать? — осведомилось чадо.
— Рита, — девичьи губы изогнулись в болезненной улыбке.
Она что-то еще хотела сказать — грубое или ёдкое, что бросают сгоряча, но передумала — развернулась, и быстро вышла за дверь. Проклиная наши хромые судьбы, что блуждали в дурацком треугольнике, я выскочил следом, и крикнул:
— Рита!
— Ненавижу тебя! — с чувством вытолкнула девушка, спускаясь по лестнице и не оборачиваясь.
— Да что ж ты делаешь… Рит!
— Ненавижу! — загуляло по подъезду, отзываясь гаснущим эхо.
* * *
Я бродил по городу до позднего вечера, влачась бессмысленно, но упорно. Как будто специально длил и длил отлучку — пошатался по «Универсаму», завернул в гастроном…