Черный гусар (СИ)
Раздался дружный смех, к которому я с удовольствием присоединился. Как же хорошо-то!
Наконец-то моя мечта осуществилась, я стал гусаром. Причем не обычным, а тем, кем и хотел — Бессмертным. И теперь мне полагалась красивая форма. Традиционно, Александрийские гусары носили черную форму с белой отделкой. Черепа и костей нам пока не присвоили, но и так гусары вид имели настолько лихой и бравый, что барышни в Чугуеве сдавались без боя.
Наша амуниция включала в себя кавалерийскую саблю с темляком, укороченную 6-ти линейную винтовку 1856 г., револьвер Кольт Нэви 1851, портупею и лядунку — аналог патронташа на шесть патронов. Для повседневного употребления применялись куртки-венгерки, покроем сходные с доломаном. Также офицеры носили кушак и черно-красную ташку — плоскую кожаную сумку, которая по традиции болталась на длинном ремне в районе колена. На ее клапане вышивали вензель «А II».
Через некоторое время, когда форму пошили, я оделся во все новое, пахнувшее сукном и кожей, и почувствовал себя заново родившимся. Приятное ощущение, что не говори, осознавать себя полноценным гусаром.
Как Тельнов и обещал, в ближайшие выходные состоялась офицерская гулянка. Гвоздем программы стал штабс-ротмистр Бурмистров. У него имелась «боевая команда», состоящая из трех мамзелей легкого поведения, которые, как могли, скрашивали тяжелые будни офицеров.
— Изысканное свинство, — так охарактеризовал наше непринужденное времяпровождение ротмистр 2-го эскадрона князь Ухтомский. В чем-то он был прав.
Затем, в ресторации «Вавилон» я устроил пирушку, пригласив всех офицеров полка. Отсутствовали только дежурные по эскадронам. Собралось почти тридцать человек. Четверо, из числа женатых, взяли супруг.
Все прошло, как по нотам — официальная часть, тосты, оркестр. Подпив, гусары окончательно раскрепостились. Хотя, мы и так особо никогда не тушевались. Откуда-то появились цыгане с гитарами и медведем. В углу играли в вист. Слышались хлопки открываемого шампанского.
Под конец женатые остались с супругами в «Вавилоне», прочие же поехали кататься по городу на извозчиках. Отсутствие офицерских жен развязало руки, гусары мигом пригласили в компанию артисток Чугуевского театра. Дамы вели себя достойно, отбиваясь от ухажеров. А так как за ними ухаживали все подряд, особенно молоденькие поручики, то женщины могли и привередничать.
Как Тельнов и прочие офицеры я пить еще не научился, и уже не помню, что было после десяти вечера. Кажется, кому-то в голову пришла блестящая идея поехать на реку и послушать соловья. Не уверен, что соловьи поют в сентябре, но вот по бутылкам господа офицеры стреляли, это было. И даже на саблях сражались, к восхищению дам.
А затем начались будни. И они несколько изменили мое первоначальное благодушное впечатление. Люди в полку в основной своей массе оказались славными, на них можно было положиться. Фанфаронство, надутость, чванство, важничанье почитались между нами смертными грехами, но ежедневных забот никто не отменял. Гусар должен уметь и пить, не пьянея, и играть в карты, не проигрывая, и не спать, коль ему так угодно, но и обязанности забывать не имеет права.
Первым делом я получил денщика по имени Снегирев Архип, молодого парня, невысокого, жилистого и подвижного. Я дал ему рубль в честь знакомства и предупредил, что лучше нам жить в согласии.
— В месяц ты будешь получать от меня три рубля, как и прочие денщики. Многие вещи я привык делать сам, так что служба твоя не будет тяжелой. Главное, чтобы мы с тобой поладили.
— Можете не сомневаться, вашблагородие, поладим, — тщательно скрывая смущение, заверил Архип.
Как правило, для гусарских полков нижних чинов набирали из жителей Малороссии или южных губерний. Архип родился и вырос под Екатеринославлем*, грамоту не разумел, считал кое-как до десяти, а о таблице умножения не имел никакого представления. Но зато он оказался смелым и четным, а большего и не требовалось. Ну, а чтение и счет — дело наживное. Научим.
По воскресениям я проводил с нижними чинами занятия. Мы учились считать, писать и читать. Раз в неделю они ходили в баню. О зубных щётках никто не слышал, но зубы, на удивление, практически у всех выглядели хорошими. Дело было в простой, но здоровой пищи и отсутствие сладкого. Рядовые гусары получали пятьдесят копеек в месяц и еще несколько копеек на нитки, иголки и различные мелочи. Многие ремесленничали — точили сапоги, кроили ремни, ташки, лядунки, ту или иную одежду, с чего имели некоторый доход.
Каждый из них получал на неделю почти два фунта мяса, хлеб, чай, сахар. Завтракали чаем и хлебом, обедали щами с квашеной капустой и мясом, ужинали гречневой кашей. Что такое десерт, никто не знал. Следуя привычке, кушали обычно группами по три-пять человек, степенно и по очереди зачерпывая ложками суп или кашу из общей миски. Несмотря на повальную безграмотность, выглядели они подтянуто, молодцевато, каждый имел три комплекта формы и прекрасно умел за ней ухаживать. Вообще, внешний вид и умение управлять конем считались важнейшими для гусара. К сожалению, подобное отношение шло во вред боевым навыкам.
Раз или два в неделю я исполнял неутомительные обязанности дежурного по эскадрону, а по вторникам и по четвергам занимался с людьми на манеже — его заменяла обычная утоптанная копытами и сапогами полянка.
Строевые смотры, построения, уход за оружием и амуницией занимали массу времени. Коней чистили два раза в сутки, задавая корм строго по часам. Это была обычная скучная рутина. Но все же, большая часть гусар получала немалое удовольствие, занимаясь с лошадьми, чистя их, задавая корм, седлая и обихаживая. При этом многие напевали песни, имели среди животных любимцев и те, понимая, отвечали несомненной преданностью.
Огневая подготовка могла бы быть более углубленной, но патроны нам выдавали в ограниченном количестве. Так что на стрельбище удавалось выбраться всего два-три раза в месяц. Но зато немало времени гусары посвящали оттачиванию навыка владения холодным оружием. В полку среди офицеров и рядовых находились мастера, которые с саблей показывали настоящие чудеса. К тому же, часть гусар была вооружена пиками. Соответственно, они также постоянно с ними тренировались.
Разведывательное отделение оказалось дружной и лихой командой численностью в двенадцать человек. После нас с Некрасовым, третьим лицом в отделении являлся суровый вахмистр Козлов, орудующий саблей с каким-то феноменальным мастерством. Имя у него оказалось замечательным — Нерон Давыдович. В полку его прозвали Цезарем. Причину такого прозвища Козлов до конца не понимал, но очень им гордился.
Раз в неделю мы с Некрасовым и вахмистром Козловым выводили отделение в разведку. Вот тут приходилось попотеть. Получив от Тельнова то или иное задание, мы должны были добраться до указанного места, провести рекогносцировку, а при необходимости нарисовать и карту. Естественно, разведчики должны были знать, что такое топография, география и умели ориентироваться на месте.
Почти каждый раз против нас выступал взвод из другого эскадрона, и мы соревновались, кто кого первым обнаружит или возьмет в плен.
Несколько раз проходили и учения с пехотой — они решали свои задачи, мы свои, попутно налаживали взаимодействие разных родов войск.
Кобылу по прозвищу Канонада выделил мне полк, а второго коня, статного и внушительного, пришлось покупать на собственные деньги. Шмель, так я его назвал, стоил 240 рублей, и выглядел просто замечательно. Ему очень нравился подсоленный хлеб, так что мы быстро подружились.
В конце сентября, когда похолодало, эскадрон перебрался в казармы Чугуева. Здесь, собравшись воедино, полк приобрел настоящий масштаб и солидность — все же, тысяча сабель — это сила, как не крути.
Разговоры в нашей среде шли самые обычные — служба, возможные повышения, перспективы, кутежи, дамы и все прочее, включая музыку и книги. У многих нашлись интересные увлечения — штабс-ротмистр Самохин из 4-го эскадрона был знаменит тем, что собрал внушительную коллекцию трубок и портсигаров. Он являлся завидным курильщиком и знал о табаке все, что требовалось. Около десятка офицеров неплохо музицировали, играя на различных инструментах. Парочка выписывала научные журналы и интересовалась техническими новинками. Еще один прекрасно знал историю, а другой — свыше десяти языков.