Мы — это мы (СИ)

До частокола добрались почти в полной темноте. Эдвард тяжело привалился к нему и, оскалившись от боли, запустил руку за куст, в какую-то одному ему известную щель. Звякнул засов, калитка распахнулась, и Хэл едва успел подхватить Эдварда и удержать от падения лицом вниз на обледенелый настил.
Собаки атаковали их с обычным энтузиазмом, и, чувствуя, что сейчас они свалятся оба, Хэл не выдержал и завопил:
— Госпожа Райни! Госпожа Райни! Сюда!
Эдвард слабо повел рукой, но было уже поздно — дверь дома выпустила облако теплого пара, сразу растаявшего на морозе. Альма в наспех накинутом плаще выскочила на крыльцо и помогла Хэлу затащить Эдварда в переднюю, а оттуда в общую комнату.
Здесь, как обычно, было чисто, тепло и необыкновенно уютно, жарко горел камин и две лампы. Хэл давно уже заметил, что в доме Райни всегда много света, видимо, это было одно из немногих роскошеств, которые они могли себе позволить.
Кое-как им удалось затащить Эдварда по лестнице на второй этаж в его комнату. Небольшая, с разноцветными стеклышками-вставками в окне, она располагалась прямо над кухней и обогревалась печной трубой, которая пробивала ее насквозь и уходила в потолок.
— Он сказал не трогать спину! — вовремя предупредил Хэл, и они аккуратно опустили Эдварда на постель лицом вниз. — Я принесу свет!
Он сбегал в библиотеку за свечой, а когда вернулся, Альма уже сняла с сына плащ и аккуратно заворачивала рубашку у него на спине. Эдвард больше не стонал, только тяжело дышал и время от времени скрипел зубами. В воздухе разливался тяжелый запах с острым привкусом железа. Хэл опустил свечу пониже — и тут рука дрогнула так сильно, что он едва не уронил огонь на подушку.
Смуглая спина Эдварда была исполосована глубокими ярко-алыми рубцами, из которых в тепле начали обильно выступать крупные капли крови. Местами кожа была рассечена так глубоко, что Хэлу показалось, будто он видит движущиеся под ней багровые мышцы.
Деревенский житель, с легкостью лишающий жизни любую живность, пригодную в пищу, он все же почувствовал дурноту при виде такого зрелища.
Однако Альма даже не охнула — она вообще не издала не звука. Осмотрев спину сына, поднялась и вышла в коридор, коротко бросив Хэлу:
— Побудь с ним.
В комнатке было тепло, но Эдварда трясло, как в лихорадке. Хэл поспешно вытащил из-под него покрывало из козьей шерсти и аккуратно укрыл, стараясь не коснуться страшных ран. Потом присел на корточки так, что его лицо оказалось вровень с лежащей на подушке головой друга.
— Эдди! Эй, Эд! Кто это сделал? Кто тебя избил?
Эдвард опустил ресницы. Обветренные, искусанные до крови губы в полумраке казались черными. Выдержка его поражала — кроме того крика в лесу, он ничем не выдавал, как ему больно. Хэл на его месте орал бы так, что отец примчался бы сюда из деревни его спасать.
— Это кто-то из наших? — продолжал допытываться он. — Или в городе? Только скажи, я их из-под земли достану!
Сильные пальцы сжали запястье так, что он охнул.
— Не надо... ничего не делай... пообещай.
— Но Эд...
— Обещай! — почти выкрикнул Эдвард и приподнялся, корчась от боли.
— Вот же Темного тебе в... ладно, обещаю, обещаю, только уймись! — Хэл поспешно уложил его назад, и тут вернулась Альма с мазью и полосами чистой ткани для перевязки.
Хэл поднялся и пропустил ее к кровати, сам же в неуверенности застыл у порога. Быть может, лучше уйти? Он по опыту знал, что многие мужики и парни готовы на все, лишь бы никто не заподозрил их в слабости, а обработка таких ран — нелегкое испытание.
С другой стороны, он уже тащил Эдварда на себе через лес и все видел, а поддержка ему наверняка не помешает.
— Мне остаться? — решился наконец спросить он. — Или...
Судорожно сжатые пальцы Эдварда слегка расслабились. Он не поднял глаз, пряди черных волос закрывали его лицо, но рука, словно против воли хозяина, чуть двинулась к Хэлу.
Тот решительно присел перед изголовьем и взял ее в свои ладони.
***
Далеко за полночь Хэл осторожно откинулся назад, оперся затылком о стену. Свеча догорела. Страшно хотелось спать, но он упрямо не смыкал глаз и щипал себя, если чувствовал, что проваливается в сон.
 
Эдвард, измученный перевязкой, спал тихо, как ребенок. Кое-где на раны, к ужасу Хэла, пришлось наложить швы, что Альма проделала с хладнокровием и ловкостью опытного лекаря. Скуластое смуглое лицо даже не дрогнуло, словно она зашивала брюхо овцы, по неосторожности пропоротое ножницами для стрижки.
Потом они дали Эдварду напиться, укрыли потеплее, и Альма все так же молча принесла Хэлу миску каши с тушеными грибами. Он смел еду моментально и теперь жалел о своей жадности — на сытый желудок спать тянуло просто невыносимо. А он твердо решил бодрствовать, пока Эдвард не очнется — вдруг ему станет хуже?
Странное чувство захватило его, странное и новое. В семье Хэл был младшим, ему еще не приходилось по-настоящему о ком-то заботиться. Но сейчас, слушая дыхание Эдварда, он вдруг осознал с полной ясностью: этот непонятный и вроде бы чужой ему мальчик нуждается в нем, в его защите.
Откуда взялась такая мысль, Хэл и сам до конца не понимал. У Эдварда есть дом, есть отец и мать, да и сам он не из слабеньких. Скажем откровенно — посильнее Хэла.
Но в тот миг, когда длинные смуглые пальцы чуть шевельнулись, потянувшись к нему, словно что-то пронзило бестрепетное сердце Дирхеля Магуэно, который привык улыбаться, даже когда хочется плакать, и старался самые худшие неприятности обращать в шутку.
Над этим он не мог посмеяться. К этому он не мог отнестись равнодушно. Все было серьезней некуда, и Хэл откуда-то знал, что, однажды сжав эту руку в своей, уже не отпустит ее. Никогда и ни за что.
Кстати о руке — Хэл, морщась, пошевелил пальцами. Эдвард с такой силой их стискивал, что кисть быстро вспухла, и Хэл понимал, что к утру едва сможет ею пошевелить. Но, несмотря на это, ощущал глубокое удовлетворение, словно смог взять часть боли Эдварда на себя.
— Эх, Эдди, Эдди, — пробормотал он чуть слышно, надеясь болтовней хоть немного отогнать сон, — ну почему ты не хочешь сказать, кто это сделал... вот же пенек упрямый.
Хэл невольно улыбнулся. «Пенек упрямый» — так иногда, вспылив, говорила мать, когда он был совсем маленьким... тогда еще она сердилась и улыбалась... как все люди.
Словно бы слабый шелест донесся из темноты, со стороны кровати. Хэл вскинул голову.
— Эдди? Ты чего-то хочешь? Попить?
Эдвард снова что-то произнес, но так тихо, что Хэлу пришлось подобраться вплотную, чтобы разобрать слова.
— Отец... — снова прошелестело из темноты. — Это был мой отец.
***
Зимнее утро только-только набирало весь возможный свет. В частом переплете окна прозрачные стеклянные кубики перемежались с цветными — легко было представить, как красиво это выглядит летом, когда восходящее солнце падает на пол комнаты праздничным разноцветьем.
Но сейчас небо было низким, серым, крупные хлопья снега кружили в воздухе, садились на волосы Альмы, возившейся у колодца, точно белые пауки на невидимых нитях.
Хэл наблюдал, как мать Эдварда сильными, уверенными движениями крутит ворот, наливает воду в ведра. Так же основательно, методично вчера она обрабатывала раны сына — и почти так же равнодушно. Хэл не мог этого понять, он с ума сходил, и ему казалось, весь мир тоже сошел с ума, раз в нем могут происходить подобные вещи.
Прошло уже два дня с того момента, как он обнаружил в лесу израненнного друга — и только сейчас лихорадка, вспыхнувшая через несколько часов после перевязки, слегка отступила. Хэл решил оставаться рядом с Эдвардом, пока тот не сможет внятно объяснить произнесенные им ночью слова, потому что спокойно жить с ними дальше было невозможно.
«Это был мой отец» — что это, к Темному, значит? Неужели Свершитель избил Эдварда за какую-то провинность? Но подобной поркой наказывают настоящих преступников, у арки на площади, уж никак не собственного сына. И даже если вина велика, какой отец отправит сына в лес в подобном состоянии? Эдвард мог погибнуть, если бы не Хэл, он, скорее всего, вообще не добрался бы до дома.