Сезон мошкары

После пятнадцатого круга, который они проделали вокруг тихого и мрачноватого Куин-Парка, она согласилась поехать с ним в больницу. Он вернулся на Колледж-стрит и повез ее к входу в отделение скорой помощи Института Кларка.
Ждать пришлось долго, но не столь долго, как было бы в обычной больнице. Половину всех пациентов Института Кларка составляли присланные из других лечебных учреждений или привезенные полицейскими или социальными работниками, что ускоряло процесс приема. А еще Кардиналу повезло и в другом смысле. Когда сестра в приемном покое вела их в смотровую, он услышал, как знакомый голос вдруг воскликнул:
— Кэтрин!
Из отделения скорой помощи к ним вышел доктор Карл Йонаш; седые волосы его развевались, в руках была табличка с записями.
— Господи, Кэтрин! Мне сказали, что вечером вас могут привезти. Что опять случилось?
Кэтрин повернулась навстречу его доброму розовощекому лицу и залилась новым потоком слез.
 
43
Кевин Тейт, может быть, больше других знал, как периоды эмоционального подъема могут сменяться полнейшим упадком: наркомания, даже и не постоянная, дает в этом смысле богатый опыт. Во-первых, неизбежным уделом наркомана, будь то пристрастие к героину, алкоголю, шоколаду или же сексу, становится постоянное чувство вины. Затем — неизбывный страх быть пойманным на употреблении, покупке, продаже, краже, лжи, предательстве. Страх ареста, не оставляющий ни на секунду, единственное лекарство от которого — шприц с очередной дозой. А если и получаешь эту дозу, то тоже испытываешь страх: страх перед соперниками, которых можно очень рассердить, вторгшись на их территорию. Однажды вечером в Торонто Кевин чуть штаны не намочил от страха, когда некий Адский Ангел пригрозил его убить. Но испытанная им тогда тревога была ничем в сравнении с черным ужасом, который поселился в нем сейчас.
Очнулся он скрюченным на жестком деревянном полу. Света в помещении почти не было, но он сразу же понял, в какой из хижин находится, — понял по запаху, от которого с первой минуты пробуждения подступала рвота. Голова пульсировала болью, и он понимал, что череп его расколот, потому что лицо было липким от крови.
Его руки были связаны за спиной, ноги тоже спутаны. Он попытался подняться на колени, но упал ничком в приступе нестерпимой боли. Наверно, болела рана в боку, оставленная вилами. По голове его тоже, видно, вилами зацепило. Он опять свернулся калачиком на полу и стал ждать, когда утихнет боль.
Немного спустя боль стала меньше, но вот что никак не уменьшалось, так это невообразимая вонь, которой несло от этого места. Словно в глотку ему засунули грязный мокрый палец и ковыряют им, стоит лишь пошевельнуться, словно самый воздух здесь пропитан рвотой.
Когда в конце концов он все-таки сумел встать на ноги, хижина качнулась и поплыла, так что он полетел на пол и больно ушибся. Рана в боку зверски болела. Лишь после многих попыток он сумел встать относительно прямо и сохранить это положение, оперевшись на стол.
Слабый свет в комнате сочился только сквозь щели между досок пола и стен.
Большой железный котел вместимостью галлонов в двадцать или тридцать стоял на столе. Вокруг него вились жирные мухи. Верх котла ощетинился палками длиной в ярд, торчавшими из него под разным углом. Одного шага по направлению к котлу хватило, чтобы удостовериться — ужасающая вонь шла из него. Заставить себя заглянуть туда Кевин не мог.
Он гадал, сколько пролежал в беспамятстве. Голода он не чувствовал, но это не показатель: такая вонь отобьет любой аппетит. А кроме того, отсутствие аппетита — один из первых признаков героиновой ломки. Это, а еще мурашки по телу. Он чувствовал и их, чувствовал покалывание в руках и по всей грудной клетке. Скоро начнется настоящая ломка.
Он повернулся к столу — длинному, заваленному всяким мусором, надеясь отыскать там что-нибудь, что поможет ему освободить руки. Стол покрывали грязные газеты, испачканные чем-то коричневым, что он, судя по запаху, определил как кровь. Хорошо бы хоть не человеческая. Он отвернулся от стола и, наклонившись, крепко сжал челюсти, борясь с накатывавшими вновь и вновь волнами тошноты. Затем он связанными руками смахнул со стола газеты. Пожалуйста, Господи, пусть там окажутся нож, или ножницы, или пилка для ногтей — что-нибудь, что поможет мне убраться отсюда к черту! Но когда он вновь повернулся к столу, ничего подходящего там не было.
  
44
Розовые раковины были собраны в кучку с одной стороны. Другие, синие, как барвинок, были разбросаны на приборной доске между переключателем скоростей и чашкодержателем. В середине лежали три белые раковины; красиво разложенные, они образовывали маленькое созвездие Ориона.
Ален Клегг внутренне готовился к встрече с Рыжим Медведем, внушая себе по дороге на смотровую площадку Шэнли, что нет повода для паники и он будет держать себя в руках. Он даже попросил Рыжего Медведя погадать ему на раковинах, но теперь усидеть на месте он не мог. Самый вид Рыжего Медведя в его «шевроле» нервировал его.
— Надо кончать, — сказал он. — Местная полиция зарегистрировала два убийства и не намерена спускать это дело на тормозах.
Рыжий Медведь чертил какие-то знаки на клочке разграфленной бумаги — стрелы, направленные в ту или другую сторону, скрещенные молоток, молния — целая колонка знаков. Он собрал раковины и вновь потряс ими. Судя по всему, он Клегга не слышал.
— Послушай, — продолжал Клегг. — Одно дело наркотики. Я не имею ничего против того, чтобы маленько пощипать байкеров или заработать доллар-другой, переправив товар, который в любом случае раньше или позже попал бы к наркоманам. Мерзавцы получили по заслугам. Но у тебя на совести два убийства, парень, а это уже дело скверное. Да если бы, господи ты боже, я знал, что ты начнешь направо и налево убивать людей…
— Будь добр, заткнись, а?
— Что ты сказал?
— Я попросил тебя заткнуться. Ты мне мешаешь.
Рыжий Медведь склонился над раковинами так, что его длинные волосы, свесившись, почти прикрыли их. Розовые раковины опять легли в кучу, синие были разбросаны, белые же образовали узор — нечто вроде глаза и носа на сине-розовом лице. Клеггу захотелось хорошенько встряхнуть его:
— Слушай, Рыжий Медведь. Вомбат Гатри был изрублен в куски. Местная полиция этого так не оставит. Они кинут на это все свои силы. И то же самое касается Клыка. Они не угомонятся, пока не упрячут кого-нибудь за решетку. Какого черта тебе понадобилось их убивать?
— Кто сказал, что я их убил?
Рыжий Медведь начертил еще что-то на своем клочке бумаги и вскинул глаза на клиента. В его взгляде сквозило сдержанное любопытство.
— Разве кто-нибудь пришел и заявил, что это я их убил?
— Нет, но оба мы знаем…
Рыжий Медведь ухватил Клегга за кисть руки и сильно сжал:
— Ничего подобного мы не знаем. Разве ты забыл то, что я тебе нагадал? Из того, что произошло, не было ничего, что не предсказали бы раковины. Разве я не нагадал тебе, что мы разбогатеем? Разве не нагадал, что удача отвернется от викинг-байкеров?
— Одно дело — «отвернется удача», а другое — когда тебе отрубают пальцы на руках и ногах.
Рыжий Медведь еще сильнее стиснул его кисть:
— Ты что, испугался? И теперь решил выступить против меня? От всей души и ради твоего же блага надеюсь, что ты не задумал предательства. Может, ты уже и работаешь на викингов, действуешь, так сказать, в интересах обеих сторон?
Клегг испытывал сильное искушение дать ему по морде, но повторить судьбу Гатри ему не хотелось. Он вырвал свою руку из пальцев Рыжего Медведя.
— Ты отлично знаешь, что я не работаю на байкеров. Я помог тебе совершить крупнейшее из ограблений, какое только с ними случалось. И не надо уводить разговор в сторону. Ты убил Клыка неизвестно почему. Ты не должен был этого делать.
— Ей-богу, — Рыжий Медведь откинулся на спинку кресла, — это интересно: услышать такое именно от тебя. На случай, если ты запамятовал, могу напомнить, что это ты настроил меня против Клыка. «Тебе надо с ним разобраться, — сказал ты. — Клык болтает всем кому ни попадя. Растрезвонил по всей округе». Так вот, разреши тебе доложить, что я с моим приятелем Клыком разобрался. Разобрался — и точка.